Рассказывает Мэри Гринвич.

«Всё, что заставил меня пережить этот мерзкий тип, не сможет исправить ни один психолог. Сейчас его адвокаты говорят, что никакого насилия не было, что Стефан всё отрицает. Ещё бы он не отрицал. Ни один мерзавец не признается в том, что он мерзавец. Но правда выше всего. Ещё пару недель назад я думала, что справедливости не существует, что мы живём в мире, где зло никогда не будет наказано. Но, смотря экстренный выпуск задержания Стефана Нильсона, я не могла сдержать слёз. Я бы хотела сказать спасибо полицейским, принявшим участие в расследовании этого дела. Они умные и мужественные люди, в благородство которых мы зачастую не верим. Но оно есть. Как и есть справедливость. Я знаю, что Стефан будет обжаловать приговор, он нанял лучших адвокатов, но правду нельзя купить. Если будет нужно, я приду на суд и буду свидетельствовать против него. Думаю, многие придут. Женщины должны быть вместе. Только так мы сможем противостоять насилию».

Морис ещё несколько секунд смотрел на фото Мэри Гринвич и не мог поверить, что она всё же решилась на это.

Он посмотрел на капитана.

– Мне необходимо поговорить со Стефаном Нильсоном.

– Если это необходимо, – развёл руками капитан, – делай что считаешь нужным.

Нильсона поместили в тюрьму при городском суде.

В его доме полиция нашла все доказательства его причастности к массовым оргиям в стенах своего особняка. Видеозаписи, фотографии, комнаты со звукоизоляцией, фото людей в этих комнатах, высокопоставленных людей с девочками, шампанским и сигарами. Вальяжные и довольные, они обнимались с малолетними актрисами, обещая им славу. Теперь известность была обещана им, грязная неприкрытая известность. Дома тех министров и бизнесменов также атаковали репортёры. Их жёны спешно подавали на развод, дети стеснялись ходить в школу, а сами они до конца не верили в происходящее.

Бенджамин шёл по длинному коридору, который то и дело сотрясали звуки звяканья ключей и металлических решёток. Охранник подвёл Мориса к комнате для допросов. Стефан был уже в ней. Морису открыли дверь, спросили, оставить ли охрану, но Бенджамин отказался.

– Как закончите, стучите, – сказал охранник, закрывая дверь.

В центре плохо освещённой комнаты, в которой, кроме стола и двух стульев, не было ничего, сидел Стефан Нильсон. Он не поднял головы, когда Морис зашёл к нему, так и сидел, уткнувшись в стол.

– Стефан Нильсон, – заговорил Морис, отодвинув стул и сев напротив, – мне нужно поговорить с вами.

– Вы ещё не наговорились, детектив? Я вам не всё сказал?

– Сейчас меня не волнует то дело, по которому вас осудили.

Стефан посмотрел на детектива.

– Что ещё вам от меня нужно?

– Меня интересуют причины смерти Кларка Стюарта.

– Вы опять? – отодвинул он стул. – Разве я не сказал вам, что ничего не знаю?

– Вы также говорили, что и девушек не насиловали. Однако это не так. Не правда ли?

– Это другое.

– Вам ничего не стоило соврать мне…

– Хотите и смерть человека на меня повесить? И с чего вы взяли, что это убийство?

– У меня есть все основания так полагать.

– Но у вас нет ни одного основания обвинять меня в этом! На момент смерти Кларка Стюарта я не видел его два года. Два чёртовых года. Если хотите, я уверен, что меня и близко не было с Кларком в день его смерти, и, скорее всего, у меня будет алиби.

– Я не сказал, что вы лично его убили. Его могли отравить и не вашей рукой.

– Я его не убивал.

– Он знал, что вы принуждаете девушек? Он знал, что они продавали своё имущество, чтобы вы не слили компромат на них? Эмма Клетчер продала два дома. Он знал об этом?

– По-вашему, я должен работать бесплатно? Я никого не шантажировал этими снимками, кто хотел, тот уходил. А по поводу домов, мне пришлось и взятки давать, чтобы эту бездарность хоть кто-то пригласил, и сам я не за бесплатно работаю. Я несколько лет её раскручивал, время – деньги, детектив.

– Деньги или…

– Да кому она была нужна, эта Эмма! Не такая уж она была и красивая, чтобы кто-то платил за время, проведённое с ней. Потому и платила наличными. Иначе с ней не работал бы никто.

– У вас были записи с ней?

– Записи были на случай, если кто-то из них захотел бы заявить на меня.

– Понятно.

– Хорошо вы придумали, детектив, прислать своего человека.

– Никто, кроме Кларка Стюарта, не мог сдать вас. Так, Нильсон?

– Я его не убивал, у меня есть адвокаты.

– Надеюсь, они смогут защитить вас в суде.

Морис постучал в окно двери комнаты допроса.

32 глава

32 глава

Впервые за пять лет Джейкоб спал на широкой кровати. Большая, с округлыми краями и кожаной спинкой почти до самого потолка, непонятно, для чего такая спинка, непонятно, сколько ему предстоит здесь быть. Может, неделю, а может, и пару дней. Матрас теперь не повторял форму койки, как это было в тюрьме, а подстраивался под позы спящего, любые, какие бы тот ни принимал. Сотни небольших пружинок работали всю ночь, до сантиметра повторяя изгибы напряжённого тела. Джейкоб беспокойно спал, перекатывался с боку на бок, съёживался в клубок, застывал в позе младенца, упирался головой в спинку, так что шея его изгибалась, выпирая острый кадык. Рот его был полуоткрыт, дышал он часто и прерывисто, оттого пересыхало в горле, а храп переходил в кашель. Если был бы с ним кто-то в этом номере, то услышал бы низкий грудной стон, который то и дело вырывался из уст смертника. Два месяца назад Джейкоба уверили, что смертный приговор заменят на срок, а срок уменьшат до минимума, что в лучшем случае он может отсидеть ещё лет десять или даже семь, и всё, здравствуй свобода. Конечно, только в том случае, если все эти лет десять или семь он будет участвовать в этой программе. Или в ряде других программ, каких угодно программ, на каких угодно условиях. Таким, как он, всё равно. Таким, как он, дают лишь видимость выбора. Да, собственно, куда он денется, так думали все, и мистер Ли, и генерал, и этот физик Ланье, но Джейкоб думал по-другому. Он верил, что другое может быть, иначе, если его быть не может, зачем тогда это всё? «Зачем это всё», – бормотал он, ворочаясь и скрипя зубами. Он опять был там, в том дне. Как это нелепо получилось, как он мог так оплошать?

Она подкашивалась на небольших каблуках неброских домашних туфель, она бежала к алому пятну за окном, пятно это то шелестело, то застывало на месте, он побежал за ней, он бежал и думал, как нехорошо будет смотреться эта грязь на чистом полу, как некстати вчера прошёл дождь, он подумал, что надо бы помыть потом туфли, как и весь пол. Он бежал по зелёному саду и никак не мог догнать её, казалось, между ними была бесконечность, она всё уходила от него, отдалялась, а он лишь топтался на месте. Но вот расстояние между ними начало сокращаться, его будто притягивало к ней, и эта тропинка перед ним стала короче. Она оглядывалась, но приближалась к нему, или он приближался к ней… И вот он схватил её. Мягкий халат, шёлковая сорочка, она как рыба выскальзывала у него из рук. Её волосы лезли ему в глаза, он ослабил хватку, она чуть не вырвалась, тогда он схватил её за волосы и выдрал их. Джейкоб вышел из дома совершенно спокойным, после того, как помыл её туфли, после того, как усадил за стол. Ему нужно было лететь в Сиэтл, ему нужно успеть на самолёт. Мост Вашингтона был необычно свободным, только он и ещё пара машин, как может быть так мало машин… Сознание иногда вмешивалось в его сны, как бы спасая, вытаскивая Джейкоба, но он глушил всё сознательное, он проживал этот день снова и снова, пока не просыпался от головной боли, от тягучей головной боли в висках.

Он не знал, чем насолила тому господину эта красивая женщина. Кем была эта женщина, он тоже не знал. Но всё было сделано. Джейкоб вдыхал пыльный запах эстакады, слегка приоткрыв окно, на том берегу шумел город, или это вода билась о приземистую опору моста. Ещё немного, и на всё это он посмотрит свысока, из окна самолёта.

В аэропорту Джейкоб был в 11.30, в двенадцать часов он уже сидел в самолёте, наблюдая за оранжевыми жилетками, отгонявшими трап. Вентилятор закрутился в турбине, где-то там разгорается пламя, вращая огромные лопасти. Самолёт разгонялся по полосе, оставляя за собой и жилетки с трапами, и автобусы с вновь прибывшими, и сам аэропорт. Вот он поднял свой нос, сложил шасси и отдался, горящий, воздуху. Топливо внутри полыхает, мало кто знает, как сильно оно горит. Джейкоб откинулся на спинку кресла, в его наушниках звучал Rolling Stones, в голове менялись картинки. Вот они с матерью спускают кровь из убитых свиней, вот он в первый раз убивает преступника, что-то оборвалось тогда внутри, первое убийство у полицейского, каждый его помнит, это как первая смерть на столе хирурга, или первый секс, нет никакого удовольствия, есть только страх и непонимание, как такое произошло. После было легче, после было много убийств. Джейкоб не вёл счёт, он не был маньяком, он не зацикливался на процессе, не особо ему был приятен процесс.

Самолёт трясло в воздухе, сильная турбулентность, его тоже трясло и женщину возле. Она как-то странно плакала без слёз, это было похоже на истерику. «Можно взять вас за руку?» – спросила она. «Можно», – ответил Джейкоб. Он сидел в самолёте и держал за руку незнакомую женщину. «Всё в порядке, – сказал он. – Они знают, что делают». Она не утешалась, Джейкоб больше не утешал. Уже должен был прийти доставщик еды и обнаружить Саманту Стюарт, уже вызвали наряд полиции, они обыщут дом, они решат, что убийца – обычный знакомый, они будут искать среди своих, ничего не выдаст обратного. Джейкоб никогда не оставлял следов, это было недостойно профессионала, он был лучшим из всех. Женщина в кресле перестала трястись, как и все в самолёте, как и сам самолёт. «Уважаемые пассажиры, мы прошли зону турбулентности». Пассажиры захлопали. Джейкоб нет. Женщина посмотрела на него подозрительно.