Сложно понять?

Представим, что моя жизнь — это книга. В ней самой длинной главой, фрагментом, который чаще других читали, стало бы то самое дело. На этой главе книгу открывали бы так часто, что ее корешок погнулся бы на этом месте так, что книга сама открывалась бы именно на этих страницах. Вот что я думаю.

III

III

Я по-прежнему уверен в этом.

Можете назвать это личной предвзятостью, я не буду спорить.

Буду предельно откровенен.

Тогда моей целью была не поимка преступника. Я твердо заявляю об этом. Все, что я делал изо дня в день — это пытался доказать, что преступником была именно она.

Что ж, действительно, можно сказать, что детективу не подобает быть необъективным. Вдобавок на то не было никаких оснований. Только мое чутье. Подозреваемый мог бы легко возразить, подняв меня на смех.

Я и сам сделал бы так.

Но только не с тем делом.

Тогда я был абсолютно уверен, что это была она.

Моя уверенность никуда не делась. Наоборот, с годами она лишь укрепилась. Порой кажется, что я забыл об этом, но, бывает, вдруг становится так досадно, что я не могу уснуть.

Мы были повержены.

Я проиграл ей.

Я не жалел себя, расследуя то дело; коллеги даже называли меня маньяком. В их голосах звучало восхищение — им казалось, я подпитываюсь искренней ненавистью к злодею, совершившему массовое убийство. Но мною двигали иные причины. Я с самого начала знал, кто убийца. Я не старался установить личность преступника. Я просто не хотел ей проиграть. Я не мог дать ей выиграть. Вот что мною двигало.

Хотите знать, почему я был так уверен?

Я тоже много об этом думал.

Честно говоря, я до сих пор не знаю. Могу лишь сказать, что я понял это, стоило мне на нее взглянуть. Я разглядел в ней тот самый необъяснимый злой умысел, который ощутил на месте преступления, вот и всё.

Ха-ха, почти как любовь с первого взгляда, да?

Что ж, наверное, можно сказать и так. Зависит от того, на что вы отреагируете — на ее очаровательную, прекрасную сторону или на оборотную. Как две стороны одной монеты[90], верно? Другой детектив, однажды ходивший со мной на допрос, так восхитился ее красотой, что был решительно настроен во что бы то ни стало защитить эту бедную девочку и ради нее поймать преступника.

Мы смотрели на одного человека, но видели совсем разное.

И правда, это могла быть какая-то извращенная влюбленность. Ведь я был действительно околдован, и с тех пор не переставал думать о ней.

IV

IV

Официально основной целью расследования была поимка молодого мужчины в желтом дождевике, однако, с самого начала подозревая ее, я решил разузнать побольше о ее месте в семье, друзьях и социальных контактах.

Аосава были давно уважаемой в местном сообществе семьей, и я ожидал столкнуться с недовольством местных жителей и медицинской ассоциации префектуры в ответ на мои поиски и расспросы.

Однако сообщество настолько прониклось жалостью и симпатией к единственной выжившей из всей семьи Аосава, что весьма охотно помогало в расследовании и желало скорейшей поимки преступника.

Начиная с тех, кто долгое время были связаны с семьей Аосава, и заканчивая теми, кто перебросился с ними парой слов — мы опросили более шестисот человек.

Безрезультатно.

Ни одного намека на скандалы, обычно окружающие богатые семейства. Ни врачебных ошибок, ни подозрительных друзей или непутевых родственников, действительно ничего.

Тогда мы решили, что дело, должно быть, в самой семье.

Если уж никто не выметает сор из избы, то он наверняка должен был остаться внутри. Если она и была преступником, то должно было всплыть что-то — ссора внутри семьи или недовольство образом жизни…

Составив список школ, куда ходили дети, рабочих мест родителей и их близких друзей, я принялся методично обходить их всех.

И снова ничего.

Образцовые родители. Дружные дети. Прекрасные оценки, доброта и веселость, всеобщее обожание.

Я решил, что, должно быть, промазал.

Я никак не мог найти мотив преступления. Что-то, что заставит поверить, что она — преступница. Неужели это было преступление без мотива? Или она действовала в состоянии аффекта?

Эти мысли никак не сочетались с образом девочки, встреченной мною в больничной палате.

Быть не может.

Это должна быть она.

Я продолжал искать, день за днем.

Возможно, она хотела уйти из жизни сама и забрать с собой всю свою семью, но ей это не удалось? Убедившись, что они мертвы, она могла покончить с собой.

Полагаю, подобное очень на нее походило.

В таком случае, почему она могла решить уйти из жизни?

Неужели боялась будущего?

Однако и здесь поиски мотива зашли в тупик.

Потеряв зрение в раннем детстве, она успела привыкнуть к такой жизни, — к тому же семья Аосава была так богата и уважаема, что ей никогда не пришлось бы работать.

В таком случае простейшим объяснением могло быть желание единолично завладеть всем богатством семьи.

Я не верил, что это правда. Было куда удобнее жить под покровительством члена семьи, взявшего на себя все заботы.

Расследование постепенно заглохло.

Все начали паниковать.

В тот момент появилась версия о случайном убийце, которому было неважно, в какой дом прийти. Любой дом с большим количеством жильцов подошел бы.

Но и это было маловероятно. У преступника была накладная с адресом дома Аосава, именами отправителя и адресата. Именно из-за нее никому из жертв не пришло в голову сомневаться по поводу напитков. Факт существования накладной полностью исключал версию случайного убийцы.

Область расследования все расширялась — в поисках мотива я хватался за каждую ниточку, будь то прошлое членов семьи, их друзья или даже участие медицинской ассоциации.

Это было действительно тяжелое расследование, конца ему не было видно. Мы не знали, что искать, потеряли всякую надежду. Казалось, то лето никогда не закончится.

Вспоминая то время, я думаю, что моей точкой отсчета стала первая встреча с ней в больнице. Кроме этого и долгих часов, проведенных в жарком городе, я ничего не помню. Осознавая всю тщетность моих усилий, я бродил по улицам, неспособный придумать что-то еще. В то лето я почти отчаялся.

Однажды мы с коллегой всё так же безрезультатно бродили по жарким улицам с раннего утра. Слишком уставшие, чтобы говорить, мы укрылись от солнца под навесом небольшого продуктового магазинчика, где купили мороженое из адзуки. Это воспоминание каждый раз возникает в памяти, стоит мне подумать о том времени.

Иногда мне кажется, что часть меня по-прежнему бродит по жаркому летнему городу…

V

V

Помню, я жутко разозлился, когда мы обнаружили того парня мертвым.

Преступник, пропавший со всех радаров, вдруг объявился с предсмертной запиской!

Инопланетянин, к поимке которого мы не приблизились ни на шаг. Так мне казалось.

Однако теперь, когда мы заполучили бейсболку и другие улики, начальство просто светилось от счастья.

Проведя расследование, я убедился в том, что он был тем самым мужчиной, доставившим отравленные напитки на праздник.

Но где же мотив? Куда делась накладная с адресом?

Я принялся копать глубже, надеясь обнаружить какую-то связь между убийцей и семьей Аосава.

Мы снова зашли в тупик.

Между Аосава и преступником не существовало никакой связи.

Я был как одержимый. Услышав от соседского мальчишки о записке, которую мужчина повсюду носил с собой, я пришел в волнение и решил: «Вот оно!»

Я никогда не копал так глубоко и старательно, как с тем делом. Буквально прочесал все закоулки, выгребая грязь, неожиданно получая благодарности за то, что город стал чище. Можно сказать, я был одержим поисками этой записки. Куда бы ни пошел, я непременно поднимал все бумажные клочки и обрывки, валявшиеся в грязи. Мои глаза были прикованы к земле в поисках любых листочков бумаги. Неважно, насколько далеко я находился от места проживания преступника, — я не мог спокойно пройти мимо них, не перевернув и не убедившись.

Я так и не нашел ту записку.

Не думаю, что мальчишка солгал. Похоже, он действительно видел обрывок квитанции или накладной, который использовали для пометок.

Но нам не удалось найти этот листок.

Начальство сперва возлагало большие надежды на него, однако, когда стало понятно, что нам не найти этот клочок бумаги, настроения изменились — глава отдела все больше настаивал на том, что мальчишка, должно быть, ошибся. В конце концов, все больше склонялись к мнению, что мужчина все же действовал в одиночку.

Никто не сомневался в его виновности, но у меня сложилось впечатление, что все просто хотели поскорее закрыть затянувшееся дело.

Я был против.

Эта записка указывала на наличие сообщника. Я настаивал на том, что, учитывая психическое состояние мужчины, реальный преступник по-прежнему остался на свободе.

Большинство моих коллег, работавших над делом, согласились с этим, однако у руководства было иное мнение.

Они хотели скорее закрыть дело. Расследование прекратили, заключив, что преступник действовал один.

VI

VI

Я искренне сочувствовал второй выжившей женщине — работнице дома Аосава.

Мало того, что Кими-сан еще долго страдала от последствий отравления ядом, ей пришлось столкнуться с безответственными сплетнями о том, что именно она и была преступником.

Наконец придя в сознание, Кими-сан была так охвачена чувством вины, что неустанно повторяла, что ей стоило умереть вместе со всеми. Всей ее семье, окруженной шепчущимися соседями, с подозрением следящими за каждым их шагом, пришлось несладко; к счастью, они сумели сплотиться и с достоинством пережить все трудности.