Элена отошла в сторону, увидев, что ей звонит Рентеро.

— Похороны закончились? — не здороваясь, спросил комиссар.

— Только что.

— Я тоже хотел подъехать, но у меня проблемы. Прессу читала?

— У меня тоже проблемы, так что не успела.

— И не надо. Нас ругают все. Пишут об ошибках следствия, о невиновном в тюрьме, об убийце, который покончил с собой до признания…

— Убийца?

— Так говорят. Пресса уже назначила виновного. И, возможно, нам придется сделать то же самое.

— Мы оба знаем, что Мойсес не убийца.

— Ты это знаешь, а я — нет. Он ушел из жизни, потому что не вынес угрызений совести после того, как убил собственных дочерей. Звучит убедительно.

— Если бы так, Рентеро, мы бы закрыли дело, и я могла бы посвятить некоторое время чтению газет. Но мне кажется, что мы еще далеки от завершения.

— Я говорил с надзорным судьей. Он готовит постановление об освобождении Мигеля Вистаса.

— Отлично, — иронически заметила инспектор. — Тебя же бесит сама мысль, что в тюрьме сидит невиновный.

— Так и есть. И мне очень не нравится, что об этом кричат газетные заголовки.

— Если в расследовании были какие-то ошибки, их придется признать публично, и ты это понимаешь.

— Спасибо за поддержку. Я поговорю с Лауреано, начальником тюрьмы. Хочу знать, что об этом думают он и его люди. — И он нажал на «отбой», не попрощавшись: даже Рентеро ощущал нарастающее давление.

Люди расходились, и Элена огляделась вокруг: ей нравились кладбища, они помогали ей думать. Не будь рядом Сарате, она ушла бы блуждать среди могил и читать эпитафии.

— Думаю, Мигеля Вистаса отпустят, — сказала она Сарате.

— Мы ничего не можем сделать?

— Найти убийцу — вот что мы должны сделать.

Глава 53

Глава 53

Глянув в зеркало у себя в камере, Мигель решил, что похудел, при том что всегда был полноватым. Щетина скрывала заострившийся подбородок и бледность лица. Осторожно, медленными движениями он поднял повязку на животе, чтобы осмотреть рану. Она заживала, но все еще болела — при ходьбе, при наклоне, при повороте в постели с боку на бок. Болела почти все время.

Надзиратель распахнул дверь.

— На выход для досмотра!

Мигель снова приладил повязку, преувеличенно медленно, чтобы позлить надзирателя.

— Это можно сделать снаружи. Марш отсюда!

Он вытолкал его, мягко, но решительно. Мигель наложил повязку обратно. Теперь, когда на него никто не смотрел, он сделал это ловко и быстро. Он стоял в коридоре, наблюдая, как надзиратель обходит камеру. Что, если судья уже вынес постановление об освобождении, что, если отныне Мигель снова хозяин своей судьбы? Голова закружилась, на мгновение стало страшно после размеренной жизни, когда ничего не надо делать и все решают за тебя, вновь оказаться на улице. Но от мысли о воле кровь заклокотала в жилах. Страх сменился восторгом: только бы стать свободным!

Шла обычная проверка. Странно, давно их не проводили. Нет, на обычный обыск не похоже. Рвение надзирателя выглядело избыточным. Он уже ощупал матрац в поисках тайника с наркотиками, провел пальцами по швам плитки на случай, если вдруг одна из них отошла, перебрал книги и рисунки, снял со стены фотографии, чтобы проверить, нет ли чего с обратной стороны.

Нет, это не обычная проверка. Мигель знал случаи, когда охранники подбрасывали в камеру пакетик с наркотиками, чтобы подставить ее обитателя, подвести под новую статью. Так они сводили счеты с заключенными за жалобы и мелкие конфликты. Надо следить за ним, ведь адвокат предупреждал его, он говорил именно об этом. «Они будут рассматривать тебя под микроскопом. Веди себя безукоризненно, ты вот-вот выйдешь на свободу. Они достанут тебя. Государство не любит признавать судебные ошибки».

Но что он мог сделать? Что может сделать несчастный заключенный, если система решила держать его за решеткой? Он мог только стараться хорошо себя вести, показать себя с лучшей стороны на собеседованиях, предстать в образе цивилизованного человека, который стремится приносить пользу обществу, хотя на самом деле едва сдерживал желание хорошенько врезать психологу, который задает глупые вопросы. Нет, лучше помолиться, чтобы колесо правосудия не застопорилось при пересмотре его дела.

Теперь надзиратель проверял верхнюю койку, которая пустовала с тех пор, как ушел колумбиец, последний заключенный, с которым он делил камеру. День за днем он ждал прибытия нового соседа, но никто не появлялся. Разве тюрьмы больше не переполнены? Неужели уровень преступности упал настолько, что в камере можно наслаждаться одиночеством?

Достаточно было задать себе эти вопросы, чтобы не на шутку встревожиться. Не случайно к нему в камеру никого не подселяли. Они хотели, чтобы он был один, чтобы не было никаких сомнений, когда они найдут наркотики, которые сами же ему и подсунут. Вот в чем дело. Они подкинут ему несколько граммов кокаина, заведут новое дело, и он не сможет выкрутиться, как другие: это не мое, а моего сокамерника. Вот почему он один. Одержимый этими мыслями, он вошел в камеру.

— Тебе велено ждать снаружи, — сказал надзиратель.

— Я имею право присутствовать при обыске.

Надзиратель положил руку на дубинку.

— Вон.

Мигель несколько секунд смотрел на него. Он знал, что имеет право находиться в камере, адвокат ему это четко разъяснил. Но он не хотел ссориться. Не хотел неприятностей. Он вышел. Когда он обернулся, чтобы сказать что-то еще, дверь захлопнулась у него перед носом. Он больше не знал, что происходит внутри. Только слышал какие-то звуки, пыхтение надзирателя, потом вскрик боли. Должно быть, тот споткнулся о ножку кровати. И поделом ему, подумал Мигель.

Когда дверь наконец открылась, надзиратель вышел с картонной коробкой. В ней были книги Мигеля, фотографии, которые использовались на занятиях в мастерской, и письмо, единственное, что он получил за эти семь лет.

Надзиратель удалился по коридору, и Мигель вошел в камеру, которая показалась ему голой — стены и полки были пусты. Он сел на койку, уже не сомневаясь, что это была не обычная проверка.

Глава 54

Глава 54

Инспектор Бланко мчалась по коридорам отдела убийств и пропавших без вести. Она не любила появляться в этом здании, знала, что ей не рады; здесь считали, что она перехватывает резонансные дела. Но сейчас гнев пересиливал все эти соображения. Ей сказали, что у комиссара Рентеро совещание, но, проигнорировав предупреждение, она рывком распахнула дверь кабинета.

Рентеро в самом деле разговаривал с каким-то седовласым мужчиной в костюме — похоже, важной шишкой из министерства.

— Инспектор Бланко, сейчас не время, — сурово сказал Рентеро.

— Кто приказал провести обыск в камере Мигеля Вистаса?

Комиссар вздохнул, посмотрел на седовласого, словно извиняясь за коллегу. Тот встал.

— Потом поговорим, — попрощался он. — Я в кабинете до двух.

Мужчина ушел. Рентеро стер с лица маску покорности и ткнул в Элену указательным пальцем:

— Ты знаешь, кто это был?

— Мне позвонил Масегоса, адвокат Вистаса. Он возмущен, он хочет знать, почему Мигеля Вистаса держат в тюрьме и зачем обыскивают его камеру. Ответь мне, Рентеро. Ты что, не хочешь его выпускать?

— Почему бы тебе не успокоиться?

— Я очень спокойна.

— Ты только что выгнала из моего кабинета будущего сотрудника секретариата государственной безопасности.

— Не староват ли он для такой работы?

— Прекрати, Элена. Хватит. Нельзя жить, наступая всем на больные мозоли и наживая себе врагов.

— Кто распорядился провести обыск в камере Мигеля?

Рентеро откинулся на спинку стула. Он смотрел на инспектора почти с состраданием.

— Во всех тюрьмах мира время от времени проводятся обыски.

— Ну надо же, какое совпадение — камеру Вистаса обыскивают перед тем, как его выпустить.

— Может быть, и совпадение. Но то, что у него нашли, превосходит все ожидания.

Он смотрел на нее вызывающе, с самодовольной усмешкой. На мгновение уверенность Элены пошатнулась. Рентеро открыл шкаф, достал коробку и поставил ее на стол.

— Это вещи Мигеля? Почему они у тебя?

— Мне прислал их Лауреано. Я еще не решил, отдать их моим ребятам или отправить в ОКА.

— Ты нам не доверяешь?

— На этот вопрос должна ответить ты сама. Могу ли я вам доверять?

Элена сжала губы, подавив раздражение: силы лучше поберечь для другой, более важной и весьма вероятной схватки — по поводу содержимого коробки.

— Если я найду там капсулу с наркотиком, это будет смешно, Рентеро. Мы оба знаем, что персонал тюрьмы устраивает при обысках.

— Нет там никаких наркотиков.

Элена молчала, ожидая, пока он расскажет, что же там есть, словно не решаясь порыться в вещах заключенного. Рентеро жестом предложил ей все-таки это сделать. Элена открыла коробку и достала фотографию. Она не знала, что это значит: темный круг, обрамленный световой короной. Рентеро пояснил:

— Два года назад Мигель Вистас попросил разрешения сфотографировать солнечное затмение. И ему разрешили, видимо, для того, чтобы ты могла обрушиться с критикой на систему тюремной реабилитации.

Элена вытащила пачку фотографий. На них были цветы и растительный орнамент.

— Эти из фотоателье. Ему нравятся олимпийские кольца из цветов, колосьев и всякого такого. Так наивно, что даже трогательно.

Элена продолжала рыться в коробке. Увидела фотопортреты разных заключенных. Достала книги. Биография Чингисхана, жизнь Александра Македонского. Старые потрепанные тома с пожелтевшими страницами.