– Не желаете объясниться? – Времени для передышки давать он не намеревался. Либо графиня сию секунду добровольно отчитается за своё беспечное поведение, либо он начнёт выпытывать сам, но нужные ему ответы получит так или иначе.

Мария решительно откинула одеяло, пружинисто вскочила и предстала пред ним в одном только капоте бархатистого зелёного цвета с кружевами на вороте и рукавах. Тоненькая ткань, хоть и была широкого кроя, не скрывала узких запястий и стройного стана, который при желании можно было обхватить целиком одной рукой.

«Глупости». – Влас сердито прошествовал к столику, ставя на него поднос с чашками.

В это время графиня бесшумной поступью подкралась к нему и развернула к себе лицом за локоть. Что-то шло не так: глаза серого оттенка, гораздо более светлого, чем у него, подёрнулись сумраком, сделались смолевыми. Какая-то нелепица, но на него будто смотрела совсем другая Мария Фёдоровна Ельская.

– Желает многого она, да только не объясняться. – Отзвук её голоса обволакивал князя. Взгляд против воли опустился к губам графини, которые растянулись в самой непристойной влажной улыбке, что он только видел.

Мария Фёдоровна сделала шаг. Крошечный. Почти не сокративший расстояния между ними. Но этого вполне хватило, чтобы всколыхнуть воздух. Странная смесь запахов заполнила кабинет, заставив князя дышать через раз. На него повеяло пустотой и кислой сыростью, сквозь которые едва уловимо слышались медовые нотки.

От камина на точёном лице женщины проступали горячие живые тона, добавляя лику ложного смущения. Влас не знал, что именно она пыталась сделать, но ему совершенно точно это не нравилось. Роль чаровницы ей удавалась бесспорно. Сердце давно затрепетало, забилось о грудную клетку, желая податься навстречу рыжеволосой графине. Но вместе с тем князя переполняла невообразимая печаль. Тоска, которую нельзя ни унять, ни объяснить.

Пока он витал в облаках, она шагнула ещё ближе.

– Вы считаете её холодной. Поэтому не нравится вам она. – Руками нежными, с синеватыми переливами жилок Мария Фёдоровна скользнула по атласной ткани его домашнего шлафрока нараспашку. Поднялась на носочки. Пальцы очертили его плечи, провели по ключицам и наконец добрались до шеи, мягко обнимая и подталкивая к себе. – Скажите, что любите вы. И я помогу стать ей какой угодно, – шептала она у его губ, позволяя ощутить жар своего дыхания.

Князя вело от её близости, от смелых действий, никак не вязавшихся с тем укладом взаимоотношений, что были между ними. Отчего она отзывалась о себе в третьем лице? Почему ластилась так, словно без его внимания тут же бы пропала? Не удавалось сосредоточиться хоть на чём-либо. И он почти сдался, если б не последние слова графини. Чугунным молотом те прилетели ровно по темечку и прошибли с головы до пят.

– Что за вздор?! – Влас взял графиню обеими руками за лицо и оттянул от себя. Вынудив ту вскинуть подбородок чуть выше, он принялся напряжённо скользить взглядом по линии рта, аккуратному носику, пока не достиг округлившихся глаз.

Мария Фёдоровна, должно быть, чувствовала, как влияла на него, как сильно он желал её поцелуя. Однако пропускать мимо ушей сказанное сродни плевку или унизительной пощёчине в сторону графини. На балу князь говорил о её отношении к другим, о том, как без труда она пользовалась слабостями других. Но Влас обращался вовсе не к пылкости её нрава или к тому, что она вообще не способна ничего чувствовать. Он и не помышлял, что графиня воспримет это всё так серьёзно, ведь она создавала впечатление человека, которого не заботило, что о ней подумают.

– Послушайте меня, Мария Фёдоровна. Послушайте и запомните раз и навсегда: если вы не понравились человеку такой, какая вы есть, то и поменявшись не понравитесь. – Словно услышав для себя смертный приговор, графиня шумно выдохнула, дёрнулась и обмякла в его руках. – Не цепляйтесь за людей, что будут пытаться вылепить из вас безупречную статуэтку. – Влас подхватил огненную прядь у виска Марии и, заправив ту за ухо, невесомо провёл костяшками по её щеке. – Дорогая, милая моя Мария Фёдоровна, не бейтесь за мужчину, который, видя ваши очевидные недостатки, не постарается их понять. Не дарите ему своё сердце. Он не примет, не оценит.

Князь захлебнулся воздухом, приметив одинокую слезу, издевательски медленно катившуюся от самого уголка её глаз. Прочистив горло, он неразборчиво добавил:

– И мне тоже… мне тоже не дарите.

Взгляд графини прояснился. Она словно пришла в сознание, отряхнула пыль, помутившую стекло разума. Сам же князь решительно не знал, как опомниться, как заставить пальцы разжаться и отпустить её. Но Мария решила всё за него. Выпутавшись из оков его прикосновений, Ельская немедленно покинула кабинет.

* * *

Прежде всего графиню переполнял невообразимый ужас. Потерять власть над собой, видеть и слышать всё, но будто со стороны, без возможности вмешаться – что может быть страшнее? За вихрем дикого отчаяния следовал стыд. Он леденил кровь, заставлял её кипеть и вновь остужал – и так круг за кругом.

Одно утешало: лихорадка отступила от Ильи, когда Устинья покинула Марию. В те минуты, что дух занимал её место, графиня могла чувствовать все эмоции утопленницы. Переживания и мысли, которые Устинья год за годом гнала от себя, стали для Марии открытой книгой. А в тот миг, когда Влас Михайлович произнёс ключевые слова, перед взором духа всплыло совсем иное лицо.

Совсем другие уста нашёптывали роковую правду, которую Устинья впервые услышала, пропустила через себя и осознала. Когда-то давно Гаврила молил перестать любить его, призывал смириться и отпустить. Но она оставалась непреклонной и позабыла обо всём на свете, в конце концов обратившись в чудовище. Лица: юные, старые, опечаленные и весёлые. Десятки. Сотни. Тысячи. Скольких она отправила на тот свет? Скольких оставила с разбитыми сердцами? А ведь именно разбитое сердце, совсем не нужное мужчине, двигало ей. Не привлекли внимания Гаврилы и его частички – с рваными краями, переломанные, жалкие.

Бедный Гаврила. Бедная его невеста. Бедные жители уезда. Устинья заглянула за завесу безумия и осознала, что натворила. Вспомнила каждого. И покаялась, заплакав.

Мария ощущала солёные слезинки, одна из которых всё же вырвалась наружу. И всему этому свидетелем стал Влас Михайлович. Глупо отвергать, что Устинья – единственная, до кого достучался князь. Подобно призраку, графиня внимала мужчине затаив дыхание. Долгое время Мария лелеяла надежду услышать что-то подобное от мамы или брата. Маленькой девочкой она так хотела, чтобы кто-то из них так же твёрдо и искренне уверил её о том, что главное в жизни – это быть собой. И они принимают её именно такой: не всегда чувствительной, немного жёсткой, большую часть времени размышляющей о богатстве и расчётливой, а теперь ещё и видящей призраков, но, безусловно, умеющей уважать и любить.

* * *

Ночь никак не желала оканчиваться. Несколько раз в спальню Ильи заглядывали горничные: справиться о здоровье. Не сомкнув глаз, Мария пробыла подле племянника, покамест тот не проснулся.

Завидев печать усталости на её лице и тёмные круги вокруг глаз, мальчик откинул одеяло и пледы только для того, чтобы стиснуть тётю в объятиях.

– Простите. Вы так намучились из-за меня. – Племянник уткнулся носом в предплечье Марии.

Она приобняла его в ответ, несмело погладив по волосам.

– Все дети иногда болеют. В этом нет твоей вины.

Илья отпрянул и, упираясь коленями в кровать, яростно замотал головой.

– Вы не хотели принимать меня к себе, боясь, что я доставлю неудобства. А я… Ой! – Мальчик схватился за лоб, приоткрыв рот от удивления.

Мария не причинила боли, только отвесила ему шутливый щелбан. Помнится, именно так поступал отчим, когда кто-либо из дворовых детишек, нашкодив, принимался оправдываться или, когда не справлялся с эмоциями, начинал плакать. Этот незатейливый жест помогал забыть о плохих переживаниях и останавливал слёзы.

– Вы чего это? – Илья окинул её подозрительным взглядом, а наткнувшись на улыбку, непонимающе надул щёки.

– Чтобы не говорил глупостей. Ты – моё дело, помнишь?

Мария не сомневалась, что и в его голове вспыхнул тот день и данная ей клятва.

«Сейчас мне безразлична твоя судьба, – призналась графиня, подмечая, как Илья мгновенно втянул голову в плечи и прикусил губу. – Но, если пойдёшь со мной, обещаю, что не оставлю тебя. Ты станешь моим делом, Илья. До самого конца».

Сколько миновало с тех пор? Год? Два? Впрочем, какая разница: отказываться от своих же слов Мария не собиралась.

– Мария Фёдоровна?

– М-м-м? – Она обратила взор к серьёзному выражению на личике мальчика.

– Можно и вы станете моим делом?

Со сладостной болью трепет проник в её грудь. Графиня взволнованно спрятала влажные ладони в складках своего платья и несколько смущённо кивнула.