Кабинет Ярослава был обставлен со вкусом. На стенах голубого оттенка висели ружья, всюду раскинулись этажерки с безделушками и цветами. Слева, у ярко горящего камина, в котором шипели тлеющие угли, стояли кресла и круглый столик. Илья как раз расставлял фигурки на доске, когда они толкнули дверь и зашли.

Влас предпочёл наблюдать за игрой, сидя за рабочим столом у самого окна, задрапированного синим бархатом. Он отодвинул керосиновую лампу подальше, пряча лицо в темени, и вновь погрузился в навязчивые размышления, в которых прошлое смешалось с настоящим.

Илья Ельский напоминал князю сестру. Не внешне, хотя и такие схожести имелись. Илью и Настю объединяло что-то, чего нельзя увидеть, только почувствовать. Быть с ними – словно полулежать в кресле, окутав себя пледом, и наблюдать за игрой пламени. Казалось, Влас никогда больше этого не ощутит. С уходом Настёны, сколь много бы дров ни закладывали в камины, в их доме никто не мог согреться.

Отец пропадал в столице. Ярослав был полон решимости, пытаясь вовлечь всех в какую-нибудь ерунду, хотя и слепой бы понял, что в действительности ему совсем не легко и весело. Маменька требовала от них внуков и готова была приютить всех сирот страны, но ни первые, ни вторые не заменили бы ей дочь. И заместо того, чтобы поговорить об этом, они все отворачивались от горя, прикрываясь притворным подобием жизни. Влас осуждал их за это. Однако себя осуждал и ненавидел князь больше. Ведь он не просто не делал попыток склеить семейство, именно он его развалил.

– Может, всё же загадаешь другое желание? – спросил он с надеждой, хоть и знал, что Настёна откажет.

– Я мечтала об этом всю свою жизнь!

Слова сестры позабавили его.

– Не знал, что одиннадцать лет считаются целой жизнью.

Девочка отложила кукол и подбежала к нему, цепляясь за рукав его домашнего халата. Она заискивающе потёрлась горячей щекой о его ладошку и глазками размером с блюдце стала просить исполнить то, чего ей так хотелось.

А за окном не переставали сверкать молнии. Рёв ветра клонил ветви любимой яблони маменьки. Шлёпанье капель разносилось по детской в ритме вальса. Землистый запах, промозглые порывы и ледяной дождь – три составляющие, которые не воспринимались Настёной как доводы против прогулки.

– Ладно, – сдался Влас, приготовившись промокнуть, закоченеть, но всё же осчастливить сестру.

«Если бы я только не согласился… если бы узнал раньше…» У него были тысячи этих «если».

– Так, значит, тётя поддержала твой выбор? – задал вопрос Ярослав, как бы невзначай поглядывая на него.

Влас отпил крепкого чаю и нехотя прислушался к разговору.

– Я знал, что она желала иного. Но набрался смелости и попросил, даже не надеясь, а она согласилась. – Мальчик передвинул пешку и улыбнулся своим же словам.

От упоминаний о каких-либо положительных чертах характера этой особы состояние души Власа, и без того безрадостное, омрачалось вдвойне.

– На самом-то деле она очень добрая. Просто не любит этого показывать, – шёпотом признался Илья, но неожиданно обострённый слух Власа это уловил.

«Добрая, как милая гадюка, которую случайно спутал с ужом, – усмехнулся Влас. – Впрочем, – продолжил он рассуждения, – вероятно, для кого-то она и впрямь может таковой казаться. Если этот кто-то представляет для неё интерес».

Весь оставшийся вечер прошёл в детских восхищениях графиней и подшучиваниях Ярослава, который отчего-то решил, что Влас спал и видел, как бы разузнать о её жизни побольше.

* * *

Заплетая косу, она с тоской подметила, что волосы стали тоньше. Волосинки, точно медные проволоки, опутывали зубчики деревянного гребня, который когда-то брат сделал для неё своими руками. С того дня утекло столько воды, что иногда ей казалось, будто она и вовсе всё выдумала.

Однако в сновидения, что по большей части были беспокойными, таки проникали воспоминания, в существовании которых Мария не сомневалась. Многие из них можно отнести к безобидным или даже приятным. Например, ей снилось, как на устах брата, не запачканных алкогольной отравой, распускалась заботливая улыбка. Да, тогда он ещё чувствовал себя старшим братом и вёл себя соответствующе, а не пытался перекинуть все заботы на её плечи.

Впрочем, когда всё только-только начало меняться, Мария даже хотела помочь. Сначала это были уроки: она прописывала за него буквы, переводила тексты с латыни, заучивала вместе с ним поэмы. Потом посыпались просьбы иного характера. Мария могла вести за него переписки или выполнять поручения отчима. «Пускай, – думала она. – Мне ведь совсем несложно». Поступая так, Сергей хотя бы не смотрел на неё как на пустое место. Как сталось после, когда он покинул дом и приезжал только на выходные или праздники.

Со временем Мария смирилась и с братским безразличием, и с тем, что ею пользовались, и даже с незрелой натурой маменьки, которая вела себя так, словно у неё не было детей. Привыкнуть можно ко всему. И она привыкла. Свыклась с ощущением, что должна давать что-то взамен, чтобы её заметили. Она считала так и по сей день, за тем исключением, что с возрастом к этому правилу добавилось осознание – не за всяким вниманием стоит гнаться.

Задув свечи в канделябре, графиня скользнула под одеяло, чувствуя, как по всему телу рассыпались мурашки. Постель не спешила прогреваться. Мария засыпала с мыслями, что такой холодной ночи у неё не было никогда.

Глава 14 Сердце красавиц склонно к безумствам

Глава 14

Сердце красавиц склонно к безумствам

Графиня на время обратилась мышкой: маленькой, незаметной и тихонькой. С другой стороны, Илья, утомлённый охотой и новыми впечатлениями, спал крепко, не показывая ни малейших признаков того, что заметил её присутствие.

Она встала на рассвете, когда зорька едва пробилась сквозь морозный узор на стекле. Предстояло сделать многое до обеда, но, прежде чем покинуть усадьбу, она потворствовала своей слабости и заглянула к племяннику.

Уняв волнение детской безмятежностью, Мария неторопливо, пятясь спиной, вышла и притворила дверь. Удовлетворённо выдохнув, она обернулась – рот приоткрылся в немом восклицании от неожиданности.

– Доброе утро! – бодро произнёс старший Ранцов с извиняющейся улыбкой.

Переведя дух, Мария прислушалась к звукам в детской и, убедившись, что они не разбудили Илью, проворчала:

– Доброе.

От Ярослава Михайловича веяло цветочным благоуханием, словно, перед тем как покинуть спальню, мужчина не поскупился и нанёс духи на все открытые участки кожи и, возможно, совсем немного на одежду. Принюхавшись, она вдруг поняла, что запах напоминал вовсе не цветок, скорее варенье – сладкое, розовое и густое.

– А вы ранняя пташка, графиня. Или вас допекает бессонница? – участливо поинтересовался он, придерживая её за локоть, пока они спускались по лестнице.

Окончательно расслабившись в его обществе, она даже позволила себе пошутить.

– Допекает, да вот только не та, о которой подумали вы.

Ярослав Михайлович закинул голову. Острый кадык задёргался от смеха, и Мария поймала себя на мысли, что ей впору вручать царскую грамоту – за последние сутки она сумела рассмешить обоих Ранцовых.

– Читал несколько её статей. Занятная эта Бессонница, правда?

– Её? Полагаете, их пишет женщина?

– Кто же ещё смог бы так красиво обращаться со сплетнями?

И хоть сама формулировка графине не пришлась по душе, в чём-то Ярослав Михайлович был прав. Какой-то смутный образ возник в голове, но хвататься за него она не стала. Сейчас нужно подумать о другом, поэтому она не преминула обратиться к мужчине с просьбой выделить ей коня.

– Уезд славится своими платками. Я хотела бы купить несколько в подарок тёте и няне.

– Поедете одна?

– Расстояние небольшое. Я в подходящей одежде. – В подтверждение слов она обвела руками чёрную шерстяную амазонку. Обычно один край юбки делался слишком длинным, другой – чуть короче, однако ткань неизменно должна была полностью скрывать ноги. Перед поездкой Мария попросила портных сделать крой более удобным и обязательно с вырезом под правым коленом. Это позволяло ей не только меньше путаться при подъеме на лошадь, но и дарило возможность прокатиться верхом, даже если не было дамского седла. – Кроме того, заверяю, я неплохая наездница.