— Лукцей мне очень нравился, — с горечью ответила Присцилла. — Если бы у меня была хоть малейшая надежда выйти за него, я бы ни за что не согласилась связать свою жизнь со стариком вроде Папиния Постумия, который уже одной ногой стоял в ладье Харона. Но Лукцей уже был занят; родители с самого рождения обещали его дальней родственнице. Та приносила в приданое неплохое поместье…

— И все же, — вставил Аврелий, — став женой Папиния, никто бы не помешал тебе тайно встречаться с любовником, наплевав на ваших супругов. В остальном оставалось лишь набраться терпения: ты рассчитывала в скором времени овдоветь, имея за душой кое-какие деньги и престижный брак за плечами; после чего Лукцей потребовал бы скорого развода и…

Присцилла яростно его прервала:

— Ну и что с того? Да, признаюсь, я думала о том, что Папиний не будет жить вечно, но я бы подарила ему несколько лет спокойствия! Все шло как нельзя лучше, когда…

— Рок распорядился иначе.

— Не Рок, благородный сенатор, а Анния, ее супруг и все их проклятое племя! А теперь у меня в животе ребенок, которому суждено зваться Випсаний Приск Спурий! — в отчаянии выкрикнула она.

Спурий — так называли незаконнорожденных детей, добавляя это имя к имени деда по материнской линии, и оно передавалось всем потомкам.

— В конце концов, это не трагедия, — преуменьшил Аврелий. — В Городе полно добрых граждан, которые носят это имя, ничуть его не стыдясь. А что до остальных… ты и вправду думаешь, что все они были зачаты на супружеском ложе?

— Но в моем сыне течет патрицианская кровь! — возразила девушка.

— Великое дело! — фыркнул сенатор. — Если бы ты знала Папиния-младшего получше, то сама бы желала, чтобы отцом ребенка был Лукцей!

— Ты же знаешь, что это невозможно. Мы с ним обменялись лишь парой робких бесед, — отмахнулась Присцилла.

— Насколько робких? — скептически спросил Аврелий.

— Ты мне не веришь! — с обидой воскликнула она.

— То, во что я верю, не имеет значения, — уточнил сенатор. — Значение имеет то, что скажут в суде, если ты окажешься настолько безумна, чтобы подать иск против наследников твоего знатного жениха.

Девушка хотела было возразить, но в этот самый миг раб доложил о прибытии Кастора, и Публий Аврелий прекратил разговор, снова зашагав вдоль перголы.

— Послушай, сенатор! — догнала его Присцилла. — Клянусь, я никогда не вела себя легкомысленно. И сейчас я готова на все, лишь бы увидеть этих чудовищ на скамье подсудимых!

— На все? — повторил Аврелий, с явным интересом подходя ближе.

Присцилла закрыла глаза, когда он провел рукой от ее тонкой шеи к упругой груди, до еще плоского живота, ревниво хранившего свою тайну. Его пальцы легко скользнули вверх к напряженному лицу, на мгновение задержавшись над сердцем, что бешено колотилось. «Слишком сильное волнение для женщины, готовой отдаться первому встречному», — с удивлением подумал сенатор. А что, если Присцилла, в конце концов, сказала правду?

— Господин! — издалека позвал его Кастор. — У меня важные новости!

— Сейчас иду, — ответил патриций и повернул назад, оставив Присциллу неподвижной, с все еще зажмуренными глазами.

Часом позже в эке своего домуса на Виминальском холме Публий Аврелий возлежал на триклинии, вкушая легкую закуску из жареных мидий, крабового мяса в соусе и морских ежей, запеченных в собственной пене. Поскольку это был не полноценный обед, а всего лишь скромный завтрак, его обслуживали лишь трое рабов, две служанки и виночерпий, который непрестанно подливал ему теплое сетинское вино из кратера, возвышавшегося на специальном столе.

— Ты был прав насчет того следа на столе, — доложил секретарь, которому Гермес, очевидно, улыбнулся. — Там стояла амфора, с полынным вином, если быть точным. Папиний Постумий иногда пил его для пищеварения.

— У полыни очень сильный вкус, — заметил Аврелий. — Идеально, чтобы скрыть горечь яда.

— Я бы хотел утешить тебя утвердительным ответом, господин, но, увы, вынужден разочаровать. Слуга, который первым вбежал в таблиний, уверен, что видел рядом с распростертым телом хозяина сосуд с нетронутой печатью. К тому же чаша, стоявшая рядом со свечой, казалась совершенно сухой, будто из нее никто не пил. Но, кстати, о питье… — и Кастор сделал знак виночерпию наполнить его кубок до краев.

— Как тебе удалось втереться в доверие к прислуге, не будучи замеченным Аннией? — осведомился сенатор, довольный неисчерпаемыми талантами своего вольноотпущенника.

— Я занял место одного из либитинариев, посланных снять слепок с лица покойного, господин. Я предположил, что члены семьи не станут присутствовать при этой жуткой процедуре. Это стоило мне двадцать сестерциев…

Аврелий хмыкнул, прекрасно зная, что Кастор вряд ли раскошелился больше чем на пять.

— Ты хотя бы выяснил, куда делась амфора? — спросил он.

— Похоже, Папиний-младший в спешке ее унес, как только отец испустил последний вздох. По словам присутствовавших там служанок, он, казалось, был крайне удивлен, найдя ее все еще запечатанной, и с недоверчивым видом вертел ее в руках. Затем он показал ее жене, что-то прошептав, и бросился выливать содержимое в отхожее место.

— В служебное отхожее место? — изумился Аврелий.

— Да, господин, в то, которым пользуются рабы. Хозяева туда никогда не заходят, предпочитая, чтобы им приносили горшок или специальное сиденье.

— Значит, амфора была нетронута, но Папиний поспешил ее уничтожить, даже не поискав компрометирующий свиток… Эта деталь может оказаться очень важной, Кастор. И к тому же она снимает камень с моей души. Присцилла — славная девушка, и мысль о том, чтобы требовать для нее смертной казни, меня совсем не радовала.

— Я заслужил награду, не так ли? — с надеждой спросил грек.

— Вот тебе половина аурея, плюс двадцать сестерциев, потраченных на либитинария, с которых ты уже и так взял приличный процент, — уступил сенатор, потянувшись за кошельком.

— Не хватает еще денария, который я отдал служанкам, — уточнил александриец.

— Серебряный денарий за пару слов? — усомнился патриций.

— Ну, по правде говоря, девушки так жаждали со мной познакомиться, что у меня не хватило духу их разочаровать, — признался вольноотпущенник.

— Кастор, твои личные пирушки не за мой счет! — заупрямился хозяин.

— Как скажешь, господин, — пробормотал секретарь, покорно склонив голову. — У меня тут есть еще кое-что тебе показать, но не знаю, стоит ли…

— Неси немедленно!

— Прямо сюда, господин, пока ты ешь? — с деланым ужасом спросил вольноотпущенник.

— Конечно, чего ты ждешь? — нетерпеливо бросил сенатор, игнорируя протянутую за дополнительной мздой руку Кастора.

— Раз уж ты приказываешь… — повиновался александриец, глядя на Публия Аврелия глазами, сузившимися до двух тонких щелочек.

Вскоре он вернулся, держа в вытянутых руках деревянный ящик так, чтобы тот был как можно дальше от его лица. Не говоря ни слова, он прошел в центр зала и вывалил содержимое перед накрытым триклинием хозяина.

На гирлянды виноградных листьев богатого мозаичного пола обрушилась гора грязных тряпок, жирных губок, пыли, сажи, пепла, яблочных огрызков, куриных костей, гниющих остатков еды, опилок и осколков бутылок, а комнату наполнила тошнотворная вонь.

Кастор до последней крошки вытряхнул ящик, и гнилая деревянная палочка покатилась по мозаике, украшавшей центр триклиния, остановившись на обнаженном животе нимфы в, мягко говоря, непристойном положении.

— Боги Олимпа, Кастор, что это за дрянь? — побледнев, спросил Аврелий, пока секретарь наслаждался своей маленькой местью за невыплаченный обол.

— Мусор, господин. Ничто так не раскрывает секреты большого домуса, как внимательное изучение отходов. К счастью, во всей этой суматохе после смерти Папиния рабы забыли его вынести!

— Посмотрим… — произнес сенатор, тут же оставив свое место за столом и бросившись копаться в куче нечистот. — Ну же, помоги мне! — приказал он секретарю, который ждал на почтительном расстоянии.

— Мне лезть туда, в самую гущу? — в ужасе спросил Кастор, наклоняясь и затаив дыхание. — Но как ты, с твоим-то чувствительным обонянием, можешь выносить такую вонь?

— Я ничего не чувствую, у меня насморк, — солгал патриций, силясь скрыть отвращение, чтобы не доставить удовольствия злокозненному вольноотпущеннику.

После тщательного осмотра Аврелий триумфально выпрямился, держа в пальцах осколок терракоты.

— Здесь есть черепки… возможно, остатки той самой амфоры. Мне сказали, что в город вернулся Иппарх из Кесарии, лекарь, сведущий в этих делах. Я навещу его завтра же. А теперь, Кастор, приготовь мне ванну и щедро налей в воду благовонного масла. Ах, чуть не забыл… держи, ты их заслужил! — сказал сенатор и бросил еще десять, выстраданных потом и кровью, сестерциев вольноотпущеннику, который стонал, обхватив живот обеими руками.

Кастор покачал головой, взвешивая монету.

Разумеется, он сразу заметил осколки кувшина в куче грязи, но как устоять перед искушением наказать этого брезгливого Публия Аврелия Стация, вывалив перед ним целую реку нечистот? Он и представить себе не мог, что тот сумеет притвориться настолько безразличным…

— Симптомы, что ты мне описываешь, благородный Стаций, — это симптомы обычного сердечного приступа, — заключил Иппарх, врач, фармацевт, хирург, дантист и человек в высшей степени любопытный.