– Привет, милая, – я ответила на ее жест, аккуратно сжав рукой ее маленькую ладошку.

– Что ж, нам пора, – заключил Леонид.

Анна уткнулась в его плечо и помахала на прощание женщине-психологу, работавшей с ней все это время.

В автомобиле следователь усадил девочку в детское кресло. Спрашивать, откуда оно у него, я не стала. Мы проехали несколько километров, когда Анна засопела. Похоже, после такого стресса, она еще долго не сможет по-настоящему отдохнуть и выспаться.

– Пока мои ребята в полиции проверяют всю информацию по тому пожару, мы можем поработать из моего дома.

Я обернулась на малышку: ее голова завалилась набок, но она продолжала спать.

– Почему ты решил ее забрать? Уверена, были и другие варианты.

– Я веду это дело. Мне следовало догадаться, что семье Филиппа может грозить опасность. Стоило приставить к ним хотя бы одного полицейского. Тогда ничего бы не произошло, да и преступник уже бы сидел в камере.

– Или убийца напал бы в другом месте. Не думала, что ты станешь себя винить в этом.

– Люди постоянно себя в чем-то обвиняют. Все плохое всегда на нашей совести, – Лео говорил об этом спокойно, видимо, давно свыкшись с постоянным чувством сожаления.

– Мне не нравится это ощущение. Оно давит вот здесь, – я схватила себя за шею, – и мешает дышать.

Он молча кивнул, ничего не ответив. Слова-слова. Сколько можно выпустить слов, но так ничего и не сказать? Я знала, что он понимает, знала, что ему жаль, но это то, с чем он не мог помочь, это то, что нельзя исправить или изменить. Это – данность, чем быстрее которую мы примем, тем скорее нам станет легче.

У Леонида небольшой частный дом в самом старом районе города, где я практически не бываю. Здесь, в основном, живут пожилые люди. Ну, и Лео. Развлечений в этом месте никаких, торговых центров тоже, только парочка продуктовых магазинов и почта.

Внутри дома пахло сосновым лесом. Наверняка, где-то стоял ароматизатор, но мне некогда заниматься его поисками. Я помогала Лео уложить Анну в кровать: мы обложили ее со всех сторон большими подушками, чтобы она не упала, когда решит перевернуться на другой бок, трижды поправили ее одеяло, посадили рядом с ней игрушку-ламу, которую ей выдали в больнице, и тихо, как мышки, вышли из комнаты.

– Надеюсь, она не испугается, когда проснется в незнакомом месте, – сказал Леонид, когда мы уже оказались в соседней комнате – гостиной.

Здесь все обстановлено проще некуда: диван, два кресла, комод и телевизор, висящий на стене. Ничего лишнего. Настоящий минимализм.

– Все будет в порядке. Я надеюсь…

– Думаешь, мы раскроем это дело? Темп у расследования совсем нехороший. Все идет к тому, что это растянется на долгие месяцы, а то и годы.

Лео переживал. Я видела это в его бегающем взгляде, в нервном движении рук, в неуверенной походке и во временами дрожащем голосе. Он держался храбро, но не существует людей из стали. Не бывает в нашем мире супергероев, прилетевших с другой планеты с целью нас всех спасти. Все, кто у нас есть – это такие люди, как Леонид – самые обычные, но почему-то сильные духом. Любого человека можно сломить, но пока он борется, есть шанс, что не все потеряно.

– Хотела бы я помочь, но у меня в голове творится какой-то хаос. Ничего не понимаю.

– Мы что-то упустили. Когда ничего не получается, нужно начинать сначала, – Леонид, открыл папку с записями. – Пожалуй, пробегусь по материалам дела. Если у тебя есть информация, которой я не знаю, то милости прошу.

Немного помявшись, я все же рассказала ему историю из блокнота Лолы, которую, по ее словам, ей диктовал сам Филипп. Леонид слушал внимательно, но ничего не помечал и не записывал.

– Мне как-то слабо в это верится. Слишком много совпадений, – он покачал головой. – Зачем ему вообще понадобилось рассказывать об этом?

– Предчувствие, наверное, – я пожала плечами.

– Ты веришь в то, что он чувствовал свой скорый конец? Поэтому, решил излить душу какой-то малознакомой девчонке из группы, чтобы она записала его рассказ в своем блокноте?

– Думай, как хочешь. В жизни много чего не имеет никакого смысла. Знаешь ли, нет ничего странного в желании рассказать правду.

– А правда ли все это или обычные байки? – Леонид с явным недоверием посмотрел на меня.

– У него своя правда. Верить в нее или нет – дело каждого, кто прочтет этот рассказ. В этом и суть. Каждый раз, когда кто-то говорит тебе о своей жизни, только ты решаешь, лжет он или нет. Ты, либо принимаешь услышанное, либо отвергаешь. Иначе никак.

– Хорошо завернула, молодец, – он улыбнулся и снова вернулся к документам, зарывшись в них на следующие полчаса.

Некоторое время я посидела рядом с ним, пару раз сходила посмотреть на Анну, приготовила нам с Лео кофе на его просторной кухне. Ему несколько раз звонили из полиции и сообщали новости. «Ничего важного» – говорил он мне после каждого разговора. Яну отпустили домой, но под нее сейчас усиленно «копали», она вдруг резко стала подозреваемой номер один. Они перелопачивали историю ее жизни, начиная с рождения. Никто не знал, что конкретно нужно искать, и будет ли это хоть как-то связано с текущим расследованием. Мне хотелось помочь, но не полиции, а Яне. Я решила поехать к ней и поговорить.

– Мне нужно отъехать. Думаю, ты справишься тут один.

Быстро распрощавшись с Лео и не дав ему даже возможности мне перечить, я быстро оделась, вышла из дома и вызвала себе такси. По дороге позвонила Эду и быстро ввела его в курс дела. Он тяжело вздохнул и попросил меня быть осторожной, на этом наш разговор закончился. Я вообще теперь старалась меньше говорить и больше слушать, как и советовал Липп из моего сна.

Даяна моему визиту не обрадовалась. Когда она открыла дверь и увидела там меня, выражение ее лица стало более раздражительным, чем на допросе. Каким-то образом она, похоже, чувствовала, что все происходящее с ней – моих рук дело. Если бы она точно знала, насколько сильно я перед ней виновата, то мне бы сейчас не поздоровилось. Вместо этого Яна, нехотя, но все же пригласила меня в дом.

– Уже слышала новости, да? Чудо, что меня отпустили домой, – в ее голосе смешались злость и безразличие. Она говорила так, будто решила, что все уже потеряно, но в то же время, не могла перестать злиться на то, как устроен мир. – Им лишь бы обвинить кого-то. Меня, например. Почему бы и нет?

Я хранила молчание, давая ей высказаться, выплеснуть все эмоции, весь гнев и обиду. Когда же мы оказались за кухонным столом, она резко замолчала и удивленно посмотрела на меня.

– А зачем ты пришла?

– Попросить тебя рассказать твой секрет.

Она подскочила со стула и бросила на меня яростный взгляд.

– Ты с ними заодно?

– Я хочу помочь тебе, а не им. Расскажи мне, что случилось, и мы вместе придумаем, как поступить дальше.

Яна пристально изучающе смотрела на меня. Вряд ли по моему лицу можно понять, блефую я или нет, но через пару минут она заметно расслабилась и села обратно.

– Пусть и дальше тратят на это свое время, все равно ничего не узнают, – она недовольно фыркнула. Видеть ее такой мне прежде не доводилось.

– Я не узнаю тебя, Яна, – мне понадобилось много смелости, чтобы признаться ей в этом.

– В каком смысле?

– Сейчас ты ведешь себя обозленно, пытаясь сохранить свою тайну. Похоже, это что-то плохое, да?

Неожиданно она положила голову на сложенные на столе руки и тихо заплакала.

– Моя жизнь, – сказала она сквозь всхлипы, – в любом случае будет кончена. Не могу жить с этим грузом, Ева, но и избавиться от него не в состоянии.

– Неужели нет никакого решения? – я положила руку на ее спину.

Она ничего не ответила, продолжив плакать. А я все думала и думала, пытаясь понять, что же такое ужасное, она могла сделать. Из-за какого секрета человек станет настолько сильно рисковать, даже позволит сделать себя подозреваемым в убийстве, которого явно не совершал. Только если…

– Это сделала ты, да? – спросила я у нее, но она никак не отреагировала. – Ты заступилась за убийцу Филиппа на собрании. Сказала, что у него могли быть мотивы.

Яна подняла голову и посмотрела на меня со страдальческим выражением лица. Казалось, она сейчас заревет, как бешеный зверь, разорвет саму себя на части, лишь бы только это прекратилось.

– Ты не убийцу Липпа пыталась оправдать. Ты говорила о себе, да? – мне не требовалось никакого подтверждения, ее возобновившаяся истерика все сказала за нее.

Яна снова упала на стол и зарыдала с новой силой. Она издавала нечеловеческие вопли, сжимала руки в кулаки так сильно, что ногти до крови впивались в кожу. Я пыталась ее успокоить, но она не реагировала на мои прикосновения. Больше для нее ничего не существовало – она осталась наедине с тем, что сделала много лет назад.

Где-то через час она успокоилась. У нее не осталось сил, чтобы сопротивляться и спорить со мной. Когда Яна перестала плакать, она первым делом посмотрела на меня и уверенно кивнула.

– Да, это была я.

На главный вопрос ответа не последовало, и я решила сама его задать.

– Почему?

Она посмотрела куда-то в сторону совершенно новым взглядом. Такие взгляды появляются у тех, кто достиг такого отчаянья, когда уже ничего не страшно, когда сама смерть кажется великим благом.

– Знаешь, мои родители – далеко не святые. Моя мать – помешанная на дисциплине истеричка. Она била меня за плохие оценки, била за беспорядок в комнате, била за грязную посуду, била за неряшливый внешний вид, била за общение не с теми людьми, била просто так, потому что проснулась в плохом настроении. Отец… Он не был жесток со мной, но и не заступался. Зато постоянно приводил в мамино отсутствие в наш дом других женщин. Его мое присутствие ни капли не смущало. Какое клише – иметь таких родителей, да? Сейчас-то они другие люди, делают вид, что ничего из этого никогда не происходило. Иногда они так смотрят на меня, что я сомневаюсь в своей адекватности. Они ведут себя так, будто это – мои выдумки или бредовые сновидения.