В подвале стояло несколько стеллажей и картонных коробок с вещами. Принадлежащее Филиппу стояло в дальнем углу и скрывалось за неработающим старым холодильником. Лилия вытащила две небольшие коробки.

– Здесь мало, что есть, но можете покопаться. У меня замыленный на эти вещи взгляд. Тысячу раз их перебирала после развода и еще тысячу раз после его смерти, – в ее глазах заблестели слезы. – Пойду наверх, к Анне. Зовите, если понадоблюсь.

– Спасибо тебе, – я дотронулась до ее руки, надеясь хоть как-то успокоить.

Несмотря на то, что Лео сам напросился сюда, он стоял поодаль в качестве молчаливого наблюдателя. Я доставала каждую вещь, осматривала ее и откладывала в сторону. Похоже, следователь приехал со мной, чтобы, в случае найденных улик, я не смогла их скрыть от полиции.

Предметов в коробках много, но они не имели никакого отношения к тому человеку, которого мы знали: фотография маленького Липпа, деревянная машинка, футболка с автографом какого-то футболиста, потрепанная мягкая игрушка волчонок, наручные часы, нотная тетрадь, блокнот с наклейками и пакетик с фишками. Еще куча всякой одежды разных размеров и дырявый футбольный мяч. На самом дне второй коробки я нашла старенький медиатор для гитары.

– Похоже, он увлекался музыкой, – произнесла я вслух, но Лео воспринял это без всякого энтузиазма.

– Да, а еще футболом, и кто знает, чем еще?

Мы вместе аккуратно сложили все вещи обратно и поставили коробки на место за холодильником. Затем поднялись наверх и быстро отыскали Лилию с Анной в гостиной. Они сидели на полу и строили что-то из конструктора.

– Интересно ей это? – спросил Леонид, без разрешения присаживаясь на диван.

– Вполне, – Лилия даже не взглянула в его сторону и сразу обратилась ко мне. – Нашла что-нибудь?

– Похоже, что ничего. Хоть для меня и стало новостью, что Липп увлекался музыкой.

Она широко улыбнулась.

– О, слышала бы ты его пение и игру на гитаре. На нашем третьем или четвертом свидании он исполнил Lithium. От его голоса меня унесло куда-то далеко-далеко, хотя вообще-то меня трудно назвать поклонником такой музыки.

Лилия продолжала что-то говорить, но я совсем ее не слышала. К горлу подступило что-то горькое и неприятное на вкус, в глазах потемнело.

– Ева! – раздался голос Леонида. – У нее руки дрожат.

– Может, паническая атака? – теперь говорила Лилия.

Они обсуждали меня, а я думала лишь о ней. Об одной единственной песне.

– Думаю, – наконец, заговорила я и поняла, что дыхания не хватает.

Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.

– Похоже… – еще один глубокий вдох. – Думаю, мне нужно выйти подышать.

Выбежав на улицу разутой и без верхней одежды, я прошла всего несколько метров, а затем резко остановилась. Это не могло быть обычным совпадением. Неужели я только что узнала, кто убил Липпа?

Уж на сковородке

Уж на сковородке

Прошло чуть меньше суток с того момента, как я начала обо всем догадываться. И прежде чем об этом узнает кто-то еще, мне нужно убедиться в своих подозрениях. Вчера мне пришлось уехать на такси, сославшись на плохое самочувствие. Лилия и Лео отнеслись с пониманием и возражать не стали.

Вернувшись домой, я заперлась в комнате и достала папку, где хранила все материалы с наших встреч с ребятами. Еще никогда прежде мне не доводилось искать что-то с таким остервенением. Быстро перебирала одни листы, отбрасывала их в сторону и переходила к другим. Это продолжалось до тех пор, пока нужная бумага не оказалась в руках. Найдя заветную строчку в тексте, я легла на разбросанные документы, прижимая к груди один единственный листок. Совсем не планировалось пролежать в таком состоянии дольше минуты, но в итоге так я и уснула.

Проснулась с болью в спине, ибо хоть на полу и постелен ковер, кровать он заменяет плохо. В первые секунды пробуждения все забылось. Сознание окутал такой густой туман, что в нем было невозможно разглядеть все эти убийства, покушения, нападения и мои подозрения. А затем все резко прояснилось. По ощущениям похоже на неожиданную пощечину или сильный удар по затылку, когда в голове все мгновенно встает на свои места.

Накануне, перед тем, как вырубиться от бессилия, все думала о том, могу ли я и в этот раз ошибаться? Два человека могут любить одну и ту же песню. В этом нет ничего криминального. Или есть?

После двухчасового сна самочувствие не самое лучшее, а внешний вид не самый свежий, но я все равно направилась в центр, чтобы пообщаться с коллегой-психиатром. Эд по поводу моего раннего ухода ничего не сказал, лишь посмотрел на меня с укором. В его взгляде читалось: «Снова ты за свое». Да, братец, снова впутываюсь в то, откуда уже ни один раз пыталась выбраться, но оно, как трясина, каждый раз засасывает меня обратно. А я из тех, кто верит, что все твое – к тебе вернется. Вот оно ко мне и возвращается, раз за разом, подкидывая новые зацепки.

Этого врача звали Федерико (он – наполовину итальянец). Благодаря наличию у меня базовых знаний по итальянскому языку (в школе мне нравился один итальянский сериал, из-за которого я и начала его учить), в нашу первую встречу мне удалось произвести на него хорошее впечатление и практически сойти за «свою». Шутка. Мой итальянский просто ужасен, но его это почему-то позабавило, и он стал одним из немногих, кто хорошо ко мне относится. Ему около пятидесяти, опытный психиатр, работающий с различными формами шизофрении и с другими тяжелыми расстройствами. Такой специалист, как Феде, мог бы стать моим наставником во многих вопросах, но мне тяжело просить о таких вещах. Отчего-то кажется, что совершенствоваться в профессии следует самостоятельно, хотя вряд ли это – правильные рассуждения. В последнее время все чаще понимаю, как часто ошибаюсь.

– Здравствуйте, можно к вам? – я приоткрыла дверь его кабинета и заглянула внутрь.

– Certo!

Это итальянское «конечно».

– Вы всем так отвечаете или только мне?

Феде засмеялся, и усы на его лице после этого, словно зажили собственной жизнью.

– Только тебе, mia cara (моя дорогая).

Он специально говорил по-итальянски только самые простые выражения, уверенный в том, что их-то я точно знаю. Это так вежливо с его стороны, а ведь он мог бы легко унизить меня и отучить раз и навсегда показывать никудышные знания в других языках. Но Федерико так никогда не поступает.

– Чем могу помочь, Ева? – он при каждом удобном случае называл мое имя, будто ему нравилось произносить его, смаковать на вкус. Да и говорил он его как-то по-особенному, протяжно и с буквой Э – «Эва». – Неужели пришла к старику за советом?

– Да какой вы старик, – я махнула на него рукой. – Мы уже говорили о вашей пациентке, но у меня появились новые вопросы…

– Ах, какая ненасытная ragazza (девушка). Ну, давай, задавай свои вопросы.

– Почему с таким диагнозом она оказалась у вас? Вы же ведете пациентов с более тяжелыми расстройствами.

– Там такая непростая история… – Феде задумался и пару минут молчал, словно решал, имеет ли право об этом рассказывать. – Изначально я лечил другого пациента, ее сестру – Алису.

От этого имени по коже толпами пробежали мурашки. Я почувствовала покалывания в пальцах ног, от волнения пересохло в горле. Неужели это действительно происходит, и в этот раз кусочек крошки приведет меня к нужному человеку?

– У нее была параноидная шизофрения с депрессивно-бредовой симптоматикой. А, как ты знаешь, у таких больных довольно часто появляется упорная суицидальная активность… – Феде опустил глаза. – Я бы не хотел об этом вспоминать, да и не имею право вдаваться в подробности, но жизнь Алисы прервалась. Она покончила с собой чуть меньше года назад.

– Мне жаль. Тяжело, наверное, терять пациентов.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Надеюсь, тебе никогда не придется узнать, каково это, Ева.

Мы помолчали где-то минуту, а затем он продолжил.

– После смерти Алисы ко мне пришла ее сестра. Мы разговорились, и я понял, что она совсем не в порядке. Посчитал долгом ей помочь. Направлять ее к кому-то другому мне не захотелось. Так что я сам стал ее лечащим врачом.

– И вы считаете, что есть успехи?

– К чему весь этот разговор, Ева? – Феде с подозрением взглянул на меня, но я отвернулась.

– Последний вопрос. Ответьте на него, пожалуйста. От этого многое зависит.

– Говори.

– Вы сказали, что Алиса страдала параноидной шизофренией. Так, какие у нее были бредовые установки?

– Ева, я не могу, – психиатр отрицательно покачал головой.

– Возможно, мы на пути раскрытия преступления. Я все равно сообщу всю информацию полиции и то, что вы не скажете мне, вам придется сказать им. Так что, просто сделайте это сейчас.

– Ну, хорошо. Она считала, что чудом выжила после падения со сцены на одном из своих концертов. Алиса была уверена, что является солисткой в популярной рок-группе. Она еще постоянно напевала одну и ту же песню…

– Lithium, – закончила я за ним предложение.

– Откуда ты знаешь? – Федерико казался не на шутку напуганным и встревоженным, но объясняться времени нет.

Через каких-то полчаса я уже подъезжала к зданию полиции. Вряд ли Лео обрадуется моему приходу и очередному вмешательству в его дела. Почти уверена, что он запишет меня в параноики и не увидит никакой связи в истории, которую услышит. Хорошо, что мне сделали пропуск для консультанта в расследовании. Это вызывает у всех недоверие, но зато меня пропускают внутрь. За недолгое время коридоры в здании смогли стать родными, а ноги на автомате двигались к кабинету следователя.