– Что ж, получается, что все живые организмы существуют только для того, чтобы производить потомство. И их дети рождаются, чтобы тоже в свою очередь родить своих детей. Однако если весь смысл в сохранении биологического вида, то получается, что жизнь как таковая смысла не имеет. Для чего вообще живут живые существа?

– Ни для чего. В жизни нет никакого смысла. Она просто такова, вот и всё. Нет… она просто была таковой, – сказал Кёгокудо.

Тири-рин… Колокольчик-фурин задрожал от внезапного дуновения ветра.

Кёгокудо молча поднялся и отправился на кухню, чтобы принести нам оттуда холодного ячменного чая. Вернувшись на свое место, он отдал мне стакан и сказал:

– Сэкигути-кун, история убумэ вовсе не бессмысленна. Абортированный плод, Сэкигути-кун. Не вполне живой, но и не вполне мертвый, он пребывает в том неопределенном и смутном промежутке, где возникает убумэ.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно это. Что, если девушка из семьи Куондзи забеременела от Фудзимаки? Это лишь логическое рассуждение, не более того, но ведь это возможно, верно?

– То есть ты полагаешь, что Кёко-сан забеременела еще тогда?

– Что, если «смутным страхом, наконец воплотившимся в реальность», упомянутым в дневниковой записи Фудзимаки, которую он сделал в канун Нового года, было письмо, извещавшее его о беременности Кёко? Если они целых двадцать раз тайно встречались глубокой ночью, это весьма вероятно.

– Вот как… А затем он мучительно размышляет над этим в течение месяца и в феврале решает сделать брачное предложение!

– Кажется, директор клиники говорил о том, что Фудзимаки утверждал, будто у него была некая причина, по которой он должен был жениться на его дочери? Ребенок, который должен вскоре появиться на свет, – это вполне понятная причина. К тому же в более поздних его дневниках…

– А-а; «ребенок, который теперь уже, несомненно, умер», верно… Вот как; после женитьбы он пытался узнать, что случилось с его ребенком, зачатым до войны… Но Кёко ничего не помнила.