Как только Касё закончил речь, прокурор продемонстрировал улики, в том числе и орудие убийства. Только сейчас, когда на экране появилась фотография кухонного ножа со следами запекшейся крови, меня впервые поразило осознание: отец Канны и в самом деле погиб. Мне в голову начали закрадываться сомнения: что, если мы все-таки ошиблись и на самом деле Канна хотела его убить? Я попыталась разглядеть ответ в глазах девушки, но та опустила взгляд в пол.

Настала очередь стороны защиты представить свои улики. Касё встал из-за стола и произнес:

– Ваша честь, господа присяжные, пожалуйста, взгляните на экран.

Там появилась фотография написанной маслом картины, на которой Канна сидела, прислонившись спиной к голому мужчине. Эта работа отличалась от наброска, который показывал нам Намба. Модели были изображены с другого ракурса, сама картина написана в цвете и с большим вниманием к мелким деталям – благодаря этому нагота мужчины еще сильнее бросалась в глаза, чем на карандашном рисунке, который мы видели в Тояме.

Присяжные, нахмурившись, рассматривали изображение на экране.

– Девочка в белом платье – обвиняемая. Мужчина рядом с ней – работник модельного агентства, нанятый потерпевшим. Картина была написана одним из его учеников во время занятий, которые Наото Хидзирияма проводил в мастерской у себя дома. Как вы можете видеть, никакие части тела мужчины не прикрыты одеждой. Тем не менее на каждом уроке потерпевший заставлял обвиняемую, которая на тот момент являлась ученицей начальной школы, позировать, соприкасаясь с его обнаженным телом.

Увидев картину своими глазами, некоторые присяжные заметно помрачнели. Я и не ожидала, что она произведет такой эффект.

Касё говорил спокойно и размеренно. В нем чувствовались острый ум и стремление добиться справедливости – качества, без которых не стать хорошим адвокатом. Я сама не заметила, как меня увлекла его речь, словно я была простым слушателем и не знала никаких подробностей дела.

– Позвольте зачитать показания Кёко Усуи, которая дружит с подсудимой начиная с начальной школы. «Насколько я помню, обстановка дома у Канны была очень напряженной. Больше всего меня удивляло, что ее отец запрещал запирать входную дверь, даже когда Канна оставалась дома одна, потому что ненавидел носить с собой ключи. Как-то раз ее мать улетела на Гавайи на четыре дня. Канне тогда было двенадцать. Ее отец пошел выпить с друзьями. Канна ждала его до поздней ночи, но он так и не вернулся. Тогда она, опасаясь, что в дом может кто-нибудь залезть, заперла дверь и легла спать. Когда на следующий день ее отец вернулся, он был вне себя от ярости и выгнал Канну из дома. Однажды в школе после уроков она рассказала мне, как ночью брела куда-то по снегу, поскользнулась и поцарапала колено, но ей помог продавец, который работал в круглосуточном магазине неподалеку. Я до сих пор помню, с какой радостью она рассказывала, что тот парень оказался совсем не похож на других мужчин, что он был гораздо добрее ее отца и его учеников». Продавец, которого упомянула в своих показаниях Кёко Усуи, – это Юдзи Коидзуми. У меня есть письмо от господина Коидзуми, и я хотел бы его зачитать.

Я подняла взгляд. Коидзуми, который на нашей встрече трясся от страха и просил оставить его в покое, отважился дать показания? С нескрываемым удивлением я стала вслушиваться в содержание письма.

– «Десять лет назад, в конце марта, я, Юдзи Коидзуми, будучи студентом, подрабатывал в круглосуточном магазине. Во время своей рабочей смены я увидел на улице Канну Хидзирияму, на тот момент только закончившую начальную школу. Она сидела на корточках, на ноге у нее была кровь. Я обработал царапины, а она призналась, что ее выгнали из дома. С того дня Канна часто приходила ко мне в гости, чтобы спрятаться от родителей, и жаловалась на проблемы в семье. По ее словам, у нее дома регулярно проходили занятия по рисованию, на которых она позировала вместе со взрослым обнаженным мужчиной, а иногда даже подвергалась домогательствам со стороны пьяных студентов, посещавших занятия. Она плакала и жаловалась, что не хочет возвращаться домой. Я понимал, что у нее в семье проблемы, но не хотел вмешиваться в чужие дела и в конце концов велел ей больше не приходить ко мне. Тот разговор вышел очень эмоциональным, поэтому я хорошо его запомнил». На этом письмо господина Коидзуми заканчивается.

От напряжения воздух в зале суда стал густым, как туман. На лицах присутствующих читался немой вопрос: «Что за ужас творился в этой семье?»

– Мы также поговорили с господином Касугой, который руководил вскрытием. По его словам, то, умышленно ли был нанесен удар ножом или явился следствием несчастного случая, можно определить по форме кровотечения в области сердца. На основе данных вскрытия он делает вывод, что Наото Хидзирияма с большой долей вероятности мог сам напороться на нож. Ранее прокурор утверждал, что невысокая девушка хрупкого телосложения могла нанести удар достаточной силы, чтобы убить обвиняемого, если тот не чувствовал угрозы и не пытался обороняться в момент нападения. В разговоре с нами доктор Касуга подтвердил, что это возможно, но подчеркнул, что для подсудимой все же было бы довольно сложно нанести настолько глубокую и ровную рану.

Напряжение нарастало, воздух становился все гуще. Только голос главного судьи по-прежнему оставался спокойным.

– Спасибо, господин Анно. Далее, после небольшого перерыва, мы выслушаем свидетелей со стороны обвинения. Заседание продолжится в 15:00.

Я хотела поскорее выйти из зала суда и немного отвлечься от происходящего. Резко встав со своего места, я тут же почувствовала легкое головокружение. Я часто устаю во время сеансов психотерапии, потому что они требуют большой концентрации, но на сегодняшнем заседании мне было куда тяжелее. Мы с Цудзи ждали в коридоре, когда из зала вышли Касё и Китано. Увидев меня, Касё подмигнул. Я подошла и прошептала:

– Хорошая работа.

– А вот ты выглядишь не очень хорошо. Устала?

– Все нормально. Лучше скажи, как тебе удалось уговорить Юдзи написать письмо.

За время заседания у меня накопилось много вопросов, которые мне не терпелось обсудить с Касё. Я быстрым шагом следовала за ним по коридору. Он остановился перед автоматом, чтобы купить кофе в банке, и ответил:

– Я поговорил с ним как мужчина с мужчиной. Хотя, конечно, парень долго ломался. Кстати, Китано, что ты думаешь о прокуроре?

– Я еще во время досудебных разбирательств подумал, что на слушании с ним будет много проблем. Дождитесь, когда он будет допрашивать Канну. Там он покажет себя во всей красе… – пробормотал Китано, покупая в автомате банку колы.

– Такие типы, как он, закидают тебя самыми бестактными вопросами и бровью при этом не поведут. Ситуация, конечно, с самого начала складывалась так себе, но проигрывать я все равно не собираюсь, – с этими словами Касё посмотрел на меня, затем на Цудзи и серьезным тоном добавил: – Думаю, картина произвела на присяжных сильное впечатление, и все благодаря тому, что вы вдвоем поехали в Тояму и выяснили, как проходили уроки рисования в доме Хидзириямы. Спасибо.

– Нет, нет, что вы! Простите, если я вмешивался в это дело больше, чем следовало, – смущенно начал отнекиваться Цудзи. – Надеюсь, вам удастся выиграть. Удачи!

Поклонившись, мы покинули здание суда, чтобы пообедать. Никогда еще я не ощущала такого прилива энергии, глядя на холодное зимнее небо.

– Все это очень волнительно, – будто прочитав мои мысли, произнес Цудзи.

Я молча кивнула. Мы вернулись за десять минут до начала заседания. Направляясь по белому коридору в сторону зала суда, краем глаза я заметила знакомую фигуру и тут же обернулась. Прокурор провожал в комнату ожидания для свидетелей мать Канны, на ней был белый свитер. Я лишь мельком увидела профиль женщины. Она выглядела не подавленной, а скорее воинственной.

С ощущением, будто увидела что-то не предназначавшееся для моих глаз, я пошла в сторону сидений для слушателей.

– Итак, продолжим заседание. Сначала мы заслушаем показания свидетеля со стороны обвинения. Свидетель, пожалуйста, выйдите вперед.

Мать Канны, громко стуча каблуками, направилась к трибуне. Она не сводила глаз с дочери, и та поспешно опустила взгляд в пол.

– Свидетель, представьтесь, пожалуйста.

– Акина Хидзирияма.

Ее голос звучал твердо. Она выглядела слишком величественно для женщины, чей муж был убит, а дочь находилась под арестом. На этот раз вместо нервозного прокурора со своего места поднялся другой, молодой и спокойный.

– Я бы хотел задать свидетелю несколько вопросов. Девятнадцатого июля вы находились дома и готовили ужин, когда обвиняемая пришла домой в футболке со следами крови. Все верно?

– Да.

– На ваш взгляд, как матери, в каком состоянии находилась подсудимая?

– Она выглядела взволнованно, но при этом не плакала. Для человека, который только что убил родного отца, она вела себя очень спокойно.

– Спокойно?

– Да.

– Подсудимая что-нибудь вам сказала?

– Сказала, что отцу в грудь вонзился нож.

Я широко открыла глаза. Получается, Канна сразу попыталась объяснить матери, что не убивала отца. Однако та никак не упомянула об этом, когда мы приезжали к ней в больницу.

– И как вы отреагировали?