Мы остановились перед шлагбаумом, перекрывающим железнодорожный переезд. В воздухе раздавался звон, сигнализирующий, что сейчас переходить на другую сторону опасно. Я смотрела на поезд, с грохотом проносящийся мимо нас. Стояли сумерки, на светофоре горел красный свет. Возможно, точно такую же картину видела перед собой Канна в день расставания с Коидзуми.

Мы сидели друг напротив друга. Я не удержалась и спросила:

– Канна, вы подстриглись?

Она кивнула и заправила за ухо прядь коротких черных волос.

– Господин Анно посоветовал освежить прическу перед судом.

Я облегченно вздохнула: кажется, ее подозрения насчет Касё развеялись.

– Как я и говорила в письме, мне удалось встретиться с Коидзуми. Он тоже по-своему беспокоится о вас.

Лицо Канны озарилось надеждой. Мне было больно видеть, как заискрились ее глаза, когда она услышала его имя.

– Он сказал, что не сможет к вам приехать. К сожалению.

В ее взгляде промелькнула полная опустошенность. Но она тут же взяла себя в руки и сдержанно ответила:

– А, понятно. Кстати… он не сказал почему?

– Нет, но я думаю, он боялся посмотреть вам в глаза. Потому что решил, что уже ничем не сможет вам помочь.

– Или просто не хотел иметь ничего общего с убийцей… – произнесла она, с трудом выговаривая слова.

Похоже, Канна очень сильно переживала. Я коротко вздохнула и, собравшись с мыслями, сказала ей все как есть:

– Скорее всего, он принял такое решение, опасаясь, что встреча с вами может навредить его семье или нанести ущерб его социальному положению.

– Семье? – недоуменно переспросила она. – Юдзи что, женат?

– Да.

– Что? Разве человек, который совершил такое, может встречаться с обычной женщиной, строить с ней семью? Это же нелепо! Вы так не думаете? – все больше распалялась Канна.

– Канна. Вы же должны понимать. Коидзуми не был вашей первой любовью.

Она посмотрела на меня пустым взглядом:

– Кем же он тогда был?.. – пробормотала она.

– Вам хотелось верить, что ваша с ним близость что-то значила.

– Но ведь обычно люди не занимаются такими вещами просто так, разве нет?

– Обычно да…

Лицо Канны озарилось от внезапной догадки:

– Значит, все дело в том, что я – необычная?

– Канна, скажите, почему вы не прислушиваетесь к собственным желаниям?

– Я? – переспросила она нетвердым голосом.

В ее глазах снова появилась тревога. Я стала замечать, что Канна все больше становится похожа на ту маленькую девочку, которая десять лет назад оказалась дома у Коидзуми. Чтобы не дать ей остаться наедине со своими воспоминаниями, я поспешила задать следующий вопрос:

– Как вы считаете, он хорошо с вами поступил?

– Не знаю, но раз уж я согласилась, значит, должна нести ответственность за свои слова.

– Вы действительно хотели лечь с ним на один футон, когда он это предложил? Как вы считаете, маленькая девочка смогла бы отказать взрослому парню, с которым находилась ночью наедине в его комнате, даже если б была против?

– Но я действительно была согласна. К тому же этого мы не делали.

– Вы попросили его остановиться? Поэтому он решил не продолжать?

Канна принялась грызть ногти, видимо, теряя самообладание, и прошептала:

– Нет, он сам. Он сам предложил остановиться. Сказал, что делать это было бы неправильно.

– Мне кажется, он скорее боялся, как бы у него не появились проблемы с законом, а не переживал за ваше физическое и ментальное здоровье. Когда вы говорили, что кто-то принуждал вас к физической близости, на самом деле вы ведь имели в виду не Кагаву, не того студента, который приходил на занятия к вашему отцу, а Коидзуми, не так ли? Вы тогда рассказывали кому-нибудь о случившемся?

Плечи Канны задрожали. Я с тревогой наблюдала за ней. Когда она наконец подняла голову, из ее глаз градом текли слезы.

– Только маме, когда она вернулась с Гавайев… Узнав, что я сбегала из дома, она спросила, где я ночевала. Я ответила, что пошла домой к человеку, который помог мне, но там произошло что-то нехорошее…

– И как отреагировала ваша мама?

Канна сделала глубокий вдох и ответила:

– Она спросила: «Тебя там что, изнасиловали?»

– А вы?

– Сказала, что нет. Она ответила: «Ну, значит, ничего серьезного». Когда она спросила, что же такого нехорошего случилось, я не решилась рассказать ей подробности. Еще мне пришлось извиняться перед отцом за то, что я заставила его волноваться. Мне было так тяжело. Я решила, лучше уж буду проводить время с Юдзи, он хотя бы добр ко мне. Но постепенно, поскольку он не решался сделать то, чего хотел, как мужчина, Юдзи начал просить меня о других вещах. Например, поработать ртом, чтобы сделать ему приятно. Я стала чувствовать, что он относится ко мне как к вещи. Когда мне было грустно и я плакала, Юдзи становился отстраненным, поэтому я решила, что он встречался со мной, только чтобы удовлетворять свои желания. Но в итоге он предложил расстаться, потому что наши отношения могли ему навредить. Я так и не поняла, в чем была причина на самом деле. Но, госпожа Макабэ, скажите, я ведь должна была нравиться Юдзи, хотя бы немного? Иначе зачем бы он со мной встречался? Мужчина же не станет заниматься такими вещами с девушкой, которая ему совсем безразлична?

– Как вы понимаете любовь, Канна? Для меня она заключается в уважении и доверии.

– Но меня не за что уважать.

Канна сказала это спокойно, как непреложную истину. Она напоминала безвольную куклу. Но мы уже знали, что такой ее сделали окружающие взрослые.

– Вы убили своего отца, это так. Но до этого взрослые сделали все, чтобы убить личность в вас. Вы не лгунья. Это естественно, что вам было стыдно в подробностях рассказать о том, чем Коидзуми вынудил вас заниматься. Тем более ваша мама считала, что если насилия как такового не было, то ничего страшного не произошло.

Какое-то время Канна молча плакала.

– Иногда я думала, лучше б он заставил меня лечь на свой футон силой, – призналась она.

– Вы не сохранили ваш с Коидзуми дневник для переписки? – спросила я на всякий случай, хотя была почти уверена, что Канна давно от него избавилась.

– Дневник? Он, наверное, у Кёко, – произнесла она, вытирая слезы.

– Почему у нее? – удивилась я.

– Я не могла хранить его у себя, но и выбросить не решилась. Хотя Кёко, наверное, уже давно его выкинула.

– Понятно, – ответила я.

Прежде чем продолжить, я подождала, пока Канна успокоится.

– Скажите, вы ведь на самом деле не хотели быть моделью на занятиях отца? Это же ненормально, когда девочку заставляют по несколько часов позировать, сидя рядом с голым мужчиной, на глазах отца и каких-то парней, которые все это время пристально ее разглядывают.

– Я никогда не видела в этом ничего странного.

– Конечно, ведь ваши родители одобряли это. В вашем доме к происходящему на занятиях относились совершенно спокойно, поэтому неудивительно, что и для вас это было в порядке вещей. Коидзуми говорил, в вашем дневнике упоминался некий молодой человек с уроков вашего отца, не помните, кто это был?

– Возможно, я говорила не про кого-то из учеников отца, а про мужчину-модель, который позировал вместе со мной.

– Что он сделал?

– Помню, когда я училась в пятом классе, перед Новым годом родители устроили дома банкет. Все напились, и этот мужчина полез ко мне обниматься, а потом повалил на землю. Все смеялись, и я подумала, что со мной, должно быть, что-то не так, раз мне это неприятно.

– Он трогал вас?

– Наверное… – неуверенно пробормотала Канна.

Когда я представила эту сцену, мне стало не по себе.

– Канна, вы помните, как отказались позировать на занятиях отца? Наверное, вам было тяжело решиться на разговор с родителями? По словам вашей мамы, вы сказали, что больше не будете приходить на уроки в качестве модели, пока вам не начнут платить за это как за подработку.

Канна обомлела:

– Начнут платить? Я… не помню такого.

– Что?

Я пожалела, что раньше не узнала у Канны о том, как она перестала позировать на занятиях. Я ведь чувствовала после разговора с Кёко, что что-то в этой истории не сходится.

– Но ваша мама сказала, что именно после этого разговора вы и начали прогуливать занятия. Разве нет?

Канна все еще выглядела растерянной:

– Это он сказал, чтобы я больше не приходила.

– Почему?

Канна тяжело задышала: ей явно было тяжело продолжать этот разговор.

– В первый раз он велел мне не появляться какое-то время на уроках после того, как мама вернулась с Гавайев. Он не хотел, чтобы кто-то видел порезы на моих руках.

Я слушала Канну затаив дыхание.

– Но когда они зажили, мне опять пришлось позировать. Ученики отца все так же разглядывали меня. Мне было так гадко от их взглядов, и я сама не знаю, зачем я… я стала делать это снова и снова. Только так я могла пропустить занятия. Порезов становилось все больше, они перестали заживать, и тогда отец сказал, чтобы я больше вообще не приходила.

Для людей с психологическими проблемами самоповреждение не редкость. Но в моей практике это первый случай, когда кто-то режет руки не для того, чтобы привлечь к себе внимание, а наоборот, чтобы его избежать.

Стоило Канне замолчать, как охранник сообщил, что время вышло, и подошел к девушке. Та с силой взмахнула рукой, пытаясь оттолкнуть его. Ошарашенный охранник схватил Канну за плечо. Я тут же прильнула к стеклу и стала кричать, чтобы он отпустил ее.

Меня с силой потянули назад. Я увидела на плече мужскую руку. Во мне вскипело негодование. Пытаясь высвободиться, я закричала: «Не трогайте меня!»