Были сумерки, мы гуляли вдоль реки. Я проводил ее до станции. Уходя, Канна постоянно оглядывалась. Когда я помахал ей рукой на прощание, она, понуро опустив голову, исчезла за турникетами. Так все и закончилось. Еще где-то полгода я не мог спать по ночам, все ждал, что ее родители подадут на меня в суд. Но ничего не произошло.

Я обычно не смотрю новости, поэтому про всю историю с убийством знаю только в общих чертах. Честно говоря, увидев на экране ее имя, я сначала даже глазам не поверил, а после старался лишний раз не включать телевизор. Никогда не думал, что спустя десять лет буду рассказывать о Канне при таких обстоятельствах…

Закончив свой рассказ, Коидзуми выдохнул. Я начала задавать ему вопросы, тщательно подбирая слова. Если б он решил, что его пытаются в чем-то уличить, то сразу бы замкнулся.

– Господин Коидзуми, вам всегда нравились девушки младше вас?

– Честно говоря, в то время я немного побаивался своих ровесниц. В старшей школе одноклассницы почему-то издевались надо мной, обзывали жирным пупсом. Тогда же по телевизору начали постоянно крутить совсем юных девочек-айдолов[38], которые еще ходили в начальную или среднюю школу. Они носили откровенные наряды и казались уже совсем взрослыми. Канна мне их очень напоминала, поэтому я совсем не замечал нашу разницу в возрасте.

– Вы говорили, что в ее взгляде читалось влечение. Может ли так быть, что это вы первым посмотрели на нее таким образом?

Казалось, Коидзуми хочет уйти от прямого ответа.

– Но я ни к чему не принуждал ее. Честно, – оправдывался он.

– Канна на самом деле сказала: «У меня это не в первый раз»?

– Да, так и сказала.

– Она никогда не упоминала о других мужчинах в ее жизни? Или о том, что подвергалась сексуальным домогательствам? Постарайтесь вспомнить.

– Насчет домогательств…

Его губы задрожали.

– Я не знаю, можно ли это так назвать, но, судя по ее рассказам, в семье творилось что-то странное.

Я с силой сжала руки, лежавшие на коленях.

– Что вы имеете в виду?

– Когда мы начали встречаться, то завели дневник для переписки. Канна писала туда обо всем, что с ней происходило, а я читал это и оставлял свои комментарии. Иногда в этом дневнике она рассказывала про какие-то совсем уж ненормальные вещи. Была, например, такая запись: «Сегодня я позировала, за это мне подарили новое платье, и я очень обрадовалась. Но после занятия ко мне снова приставали, это было неприятно». Но я не знаю, может быть, она это выдумала.

– У кого в итоге остался этот дневник? – осторожно уточнила я.

– Он должен быть у Канны.

– Вы когда-нибудь задавали ей вопросы о содержании дневника?

Коидзуми выглядел виноватым.

– Я хотел спросить, но чувствовал, что не стоит этого делать. Канна не любила рассказывать про свою семью.

Вероятно, будучи замкнутым человеком, Коидзуми сам избегал откровенных разговоров. Его невозможно было в чем-то обвинять. Он сидел тут, загнанный в угол моими вопросами, и постоянно потирал нос. Но один вопрос все-таки не давал мне покоя.

– Господин Коидзуми, до этого вы сказали, что ни к чему не принуждали Канну. Я не подвергаю ваши слова сомнению, просто хочу еще раз уточнить: интимная связь между вами действительно произошла по обоюдному согласию? Хотя, конечно, даже в этом случае она вряд ли могла до конца понимать, что из себя представляет физическая близость…

Мужчина не проронил ни слова. Похоже, он просто не знал, что сказать. Не дождавшись ответа, я решила заканчивать разговор:

– Ладно, что же… Господин Коидзуми, спасибо большое. Ваша история поможет нам лучше понять Канну.

Я встала и уже думала попрощаться, но тут в разговор вступил Цудзи:

– И все-таки я не понимаю…

Я удивленно повернулась в его сторону. Цудзи сверлил Коидзуми взглядом.

– Цудзи! – окрикнула его я, но он не обратил на меня никакого внимания.

– Конечно, Канна была еще ребенком, но вы ведь встречались, она постоянно приходила к вам домой. Вы должны были испытывать к ней какие-то теплые чувства – пусть и не любовь, но хотя бы симпатию. И когда эта совсем еще маленькая девочка призналась вам, что какой-то парень к ней пристает, вам что, совсем не захотелось ее защитить? Вы же мужчина!

Измученный расспросами Коидзуми нахмурил брови и признался:

– Думаю, я просто испугался.

Я села обратно на стул.

– Вас пугало, что о ваших отношениях может кто-то узнать?

Он отрицательно покачал головой и нехотя ответил:

– Она очень сильно изменилась за то время, которое мы провстречались. Иногда я не мог понять, говорит она правду или врет. Еще она могла внезапно заплакать и уже никак не приходила в чувство, что бы я ни делал. А порой, когда мне казалось, что она ведет себя очень покладисто, буквально в следующую секунду Канна начинала злиться и выходить из себя. Однажды она направила на меня кухонный нож и заявила, что хочет умереть вместе со мной. Когда у нее было хорошее настроение, в ней могла вспыхнуть страсть, в такие моменты она совсем не походила на ребенка. Мне было ее жаль, но я не мог этого больше выносить. Мне оставалось только сбежать от нее. Честно говоря, мне кажется, Канна сама отчасти использовала меня. Она ведь просто не хотела возвращаться к себе домой.

Он поддался желанию, но при этом не мог справиться с чувством вины и в конце концов сбежал, испугавшись осуждения окружающих, так и не сумев помочь Канне. Сколько ни упрекай его, это не повернет время вспять. Однако я все равно решила сказать:

– Ваше предположение могло бы быть верным, если б мы говорили про отношения двух взрослых людей. Вполне естественно, что слишком ранняя сексуальная активность пошатнула психику Канны. Для ребенка, чей разум и тело еще не окрепли, отношения с вами находились за рамками понимания и были тяжелым бременем – как физически, так и психологически. Но при этом она была настолько одинока, что была вынуждена искать помощи у вас. К слову, Канна просила передать, что хотела бы с вами встретиться. Как вы поступите? – спросила я, хотя и догадывалась, что он ответит.

Коидзуми тут же произнес:

– Разве я могу к ней прийти… Даже если мы увидимся, мое лицо только напомнит ей о тяжелом прошлом. Да и что я могу теперь сделать для нее… – в его голосе чувствовалось волнение.

– Это чисто гипотетический вопрос, но смогли бы вы выступить в суде в качестве свидетеля, если возникнет такая необходимость? Или, по крайней мере, дать письменные показания? Я не адвокат и ни о чем сейчас вас не прошу, просто интересуюсь.

– Это тоже вряд ли… Как я могу дать показания, пусть даже и в письменном виде? Меня ведь могут сразу же арестовать.

– Из ваших слов я могу сделать вывод, что ваше поведение подпадает под статью «Развратные действия с применением насилия». Однако срок давности по таким делам составляет семь лет, поэтому Канна не сможет подать на вас в суд. Прямо сейчас вы действительно ничем не можете ей помочь. Но если у вас есть желание как-то загладить свою вину перед Канной, выступите через месяц в суде в качестве свидетеля. Хотя я понимаю, вам тяжело на это согласиться. Как бы то ни было, большое спасибо, что встретились с нами сегодня. Если вы захотите еще чем-то поделиться, мы выслушаем вас в любое время.

Мы с Цудзи встали со своих мест и вышли из кабинета, оставив Коидзуми наедине с воспоминаниями о девушке, от которой он сбежал. Мы брели, поеживаясь от холода, по безлюдной торговой улице. По обеим сторонам виднелись фиолетовые занавески норэн, за которыми скрывались входные двери в галантереи и забегаловки, где подавали блюда из тофу. Продрогший Цудзи сгорбился, пытаясь согреться, и приподнял воротник пальто. Глядя на него, я сказала:

– Хорошо, что вы высказались.

– Простите, я позволил себе лишнего, – сконфуженно ответил Цудзи и понурился.

– Ну что вы, – покачала я головой.

– Услышав рассказ Коидзуми, я понял, что его отношения с Канной были совсем не такими, как я себе раньше представлял. Странно, что Канна до сих пор с таким трепетом вспоминает о нем как о своей первой большой любви.

Я на мгновение задумалась и ответила:

– Может быть, после расставания с Коидзуми Канна осознала, что теперь ей уже негде искать спасения. Пока матери не было дома, отец выгнал ее на улицу. И человек, который пришел ей на помощь, в конце концов тоже предал ее доверие. Ей больше не на кого было надеяться. Наверное, поэтому со временем она стала иначе воспринимать всю эту историю. Она придумала себе, что это была настоящая любовь, что все происходило по взаимному согласию, что он искренне о ней заботился. Мне кажется, она надеялась найти в объятиях Коидзуми что-то, чего там никогда не было.

– То есть на самом деле… это была не забота, да?

Футон был всего один. Коидзуми сказал, что не мог позволить девушке спать на полу, поэтому так вышло, что они оказались под одним одеялом. На первый взгляд звучит разумно. Но если б он действительно был порядочным человеком и ничего не замышлял, то мог бы найти другое решение…

– Коидзуми не сказал: «Я лягу на полу, а ты спи на футоне». Мне показалось, он с самого начала отчасти надеялся, что между ними что-то может произойти. Возможно, Канна это почувствовала и подсознательно подстроилась под его пожелания.

«Я должна ответить взаимностью». «Я должна угождать взрослым». «Мне не страшно. Я хочу этого». Голос Канны не переставая звучал в моей голове, пока я слушала рассказ Коидзуми.