– К вам что-то прилипло? Вы можете это снять?

Я сразу стала себя осматривать. Оказалось, меня обвили водоросли. Они были везде: на руках, груди, животе. Я пыталась их сорвать, но ничего не выходило. Содрогаясь от отвращения, я простонала:

– Не получается… Лучше просто сжечь мое тело.

Главврач спокойно ответил:

– Этого мы делать не будем. Разорвать руками тоже не получается?

Мы, должно быть, все так же сидели друг напротив друга в его кабинете, но мне казалось, что его голос доходит до меня сквозь толщу воды.

– Нет, не выходит.

– И в морской воде они не растворяются?

– Сейчас… Нет, не растворяются.

– Попробуйте плыть. Получается вырваться?

Вдруг я почувствовала, что проклятие снято, и энергично закивала. Робко, осторожно я поплыла под водой. Прямо передо мной возникли… Я заметила их еще раньше, когда пыталась выпутаться из водорослей. На меня смотрели глаза отца – главного мужчины в моей жизни.

Придя в себя, я поняла, что рыдаю навзрыд, как новорожденный младенец. Наконец непроглядную тьму пронзил луч света. Я почувствовала легкость на душе. Теперь я была свободна. Человек может родиться заново. И Канна тоже.

Утром в первый день слушания стояла прохлада. Мы с Цудзи сидели на лавке около зала суда, пили колу и ждали начала. Я подняла глаза к высокому потолку. Интересно, о чем сейчас думает Канна?

Двери зала открылись, мы вошли внутрь и заняли места для слушателей. За адвокатским столом сидели Касё с Китано и о чем-то переговаривались. Перед ними громоздились толстые папки с материалами дела. Касё выглядел довольно спокойным. А ведь если б не это дело, мы с ним, наверное, так никогда и не смогли бы поговорить по душам… В зал суда завели Канну. Даже в наручниках, с веревкой, обвязанной вокруг тонкой талии[39], она все равно больше напоминала пострадавшую, а не подсудимую. Свободная белая рубашка подчеркивала ее хрупкость, а короткая стрижка не отвлекала внимания от изящных черт лица. Как и прежде, в ее осанке чувствовалась неуверенность, но по глазам было видно, что теперь Канна готова бороться.

Она направилась к месту, где должен сидеть обвиняемый, когда Касё ей что-то тихо сказал. Канна слегка улыбнулась: в этот момент она выглядела как совершенно обычная девушка. У меня защемило сердце. Я почувствовала, что слушатели, сидевшие рядом со мной, тоже были тронуты, увидев на лице Канны живые и искренние эмоции.

По залу пронеслись слова: «Всем встать!» Слушатели стали подниматься со своих мест. В зал вошли судьи и присяжные. Среди них были как молодые женщины, так и мужчины преклонного возраста. Я от всей души надеялась, что в составе присяжных не было ни одного человека, открыто настроенного против Канны. Пока по их виду было понятно только то, что все они напряжены перед слушанием по такому громкому делу. Члены судебной коллегии поклонились и заняли свои места. Председатель суда приятным, мягким голосом произнес:

– Подсудимая, выйдите вперед.

Канна встала и подошла к трибуне для дачи показаний, расположенной в центре зала.

– Представьтесь.

Она сделала глубокий вдох и спокойно ответила:

– Канна Хидзирияма.

– Прокурор, огласите обвинение.

Со своего места поднялся строгий худощавый мужчина. Я бы дала ему чуть меньше сорока. Чем-то он напоминал Касё, но при этом производил впечатление холодного и педантичного человека, к тому же из-за острых скул он выглядел каким-то нервозным. Прокурор начал громко зачитывать обвинение:

– Девятнадцатого июля две тысячи четырнадцатого года подсудимая ушла со второго этапа собеседования телекомпании Т, проходившего в звукозаписывающей студии, сославшись на плохое самочувствие. Примерно в четырнадцать двадцать она приобрела кухонный нож в торговом центре Токио Хэндз, расположенном в районе Сибуя, затем в четырнадцать пятьдесят пришла в художественный колледж, где преподавал Наото Хидзирияма, и попросила его зайти в женский туалет на втором этаже, где нанесла ему удар в грудь приобретенным для этой цели ножом. По факту совершения преступления было возбуждено уголовное дело по статье сто девяносто девять Уголовного кодекса «Убийство».

Дослушав прокурора, председатель суда перевел взгляд на Канну.

– Подсудимая, признаете ли вы свою вину?

Канна покачала головой.

– Я купила нож не затем, чтобы убить отца. Это не я нанесла ему удар ножом, а отец поскользнулся и сам налетел на него. У меня никогда не было намерения убивать его, – Канна говорила медленно, четко выговаривая каждое слово.

Мы с Цудзи удивленно переглянулись. Отец поскользнулся и сам налетел на нож? На лавках слушателей поднялся недоуменный ропот. Председатель обратился к адвокатам:

– Теперь слово предоставляется стороне защиты.

Встал Касё. Высокий, стройный, он всегда хорошо смотрелся в зале суда. Чувствуя, что взгляды всех присутствующих обращены на него, он заговорил:

– Мы не согласны с выдвинутыми обвинениями. У моей подзащитной не было преступного умысла, она не собиралась убивать своего отца, Наото Хидзирияму. Соответственно, так как обвиняемая не совершала данное преступление, она должна быть признана невиновной.

Атмосфера в зале суда резко изменилась. Несколько человек, видимо, это были журналисты, вытянув шеи, внимательно наблюдали за развитием событий. Только председатель суда сохранял полное спокойствие.

– Слово предоставляется прокурору.

Со своего места встал все тот же худощавый мужчина и, кивнув в сторону экрана, висевшего на стене за его спиной, твердым голосом сказал:

– Этот монитор поможет нам прояснить все спорные моменты, которые есть в этом деле. Есть четыре факта, которые имеют для нас принципиальное значение. Первый состоит в том, что в день преступления подсудимая купила кухонный нож и пошла встретиться со своим отцом, Наото Хидзириямой. Затем второй: рана в области груди настолько глубока, что доходит до сердца. Третий: подсудимая оставила истекающего кровью Наото Хидзирияму и скрылась. И наконец, четвертый: у подсудимой был мотив.

Худощавый прокурор продолжал излагать точку зрения обвинения и приводить доказательства. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, а тот факт, что Канна не признавала себя виновной, казалось, никак его не волновал.

– Господин Касуга, руководивший вскрытием, написал в заключении, что нож пронзил тело в области груди под большим углом, и указал, что удар был нанесен снизу. Это логично, учитывая разницу в росте подсудимой и потерпевшего. Кроме того, господин Касуга отметил, что, несмотря на хрупкое телосложение подсудимой, если потерпевший не чувствовал от нее угрозы и не пытался обороняться в момент нападения, она вполне могла нанести удар достаточной силы, чтобы лезвие вошло настолько глубоко, чтобы достичь сердечной мышцы, – все так же сухо закончил свою речь прокурор.

Председатель поднял голову.

– Сторона защиты, вам слово. Изложите свою позицию.

Со своего места вновь поднялся Касё. Он бросил на Канну обеспокоенный взгляд, а затем обратился прямо к присяжным. Ему предстояло оспорить стройную теорию, которую только что безапелляционным тоном изложил прокурор.

– Прежде всего я, адвокат подсудимой, Касё Анно, хотел бы напомнить про один из базовых правовых принципов, презумпцию невиновности. Он предполагает, что все спорные моменты в деле должны толковаться в пользу обвиняемого. Иными словами, о совершении убийства можно говорить только в том случае, когда есть неопровержимые доказательства того, что это преступление действительно имело место. Предоставить такие доказательства – задача стороны обвинения. И в случае, когда остается хоть малейшая вероятность того, что обвиняемый не виновен, суд обязан вынести именно такой вердикт. Итак, прокурор выделил ряд принципиальных в данном деле фактов. Я бы хотел объяснить, как их интерпретирует сторона защиты.

Четкость и последовательность в речи Касё располагали к себе. Я не знала, как он собирается выстраивать линию защиты теперь, когда Канна изменила свои показания, поэтому сосредоточилась, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Итак, первый факт, который привела сторона обвинения, заключается в том, что перед встречей с потерпевшим, Наото Хидзириямой, подсудимая купила кухонный нож. Но сделала она это не затем, чтобы совершить убийство. Конечно, поскольку преступление произошло после покупки ножа, легко предположить, что у подсудимой был злой умысел. Чтобы правильно интерпретировать ситуацию, вам необходимо кое-что узнать о моей подзащитной. У нее на руках – тридцать два шрама, она с детства занимается самоповреждением. Пять порезов она нанесла себе в тот день, когда скончался ее отец. Кроме этого, только на левой руке у нее пять шрамов в области чуть выше локтя, десять в зоне предплечья, еще пять на запястье. Почти все шрамы, кроме пяти свежих, у подсудимой уже давно. Это подтверждает заключение доктора Такасимы из больницы при Океанографическом университете. С десяти до четырнадцати лет подсудимая два раза в месяц в качестве модели принимала участие в занятиях по рисованию, которые проводил в мастерской у себя дома ее отец, Наото Хидзирияма. Все его ученики были мужского пола, и позирование перед ними наносило серьезный ущерб психике подсудимой, однако Наото Хидзирияма, который не являлся биологическим отцом моей подзащитной, угрожал, что может вычеркнуть ее из семейного реестра за непослушание, поэтому она не могла отказаться от участия в занятиях. Вместо этого она начала заниматься самоповреждением. Когда она впервые показала отцу порезы на руках, он разрешил ей какое-то время не позировать на его уроках. Подсудимая поняла, что благодаря этим порезам она сможет больше не приходить на занятия к отцу, и начала наносить их себе снова и снова. Осознавая, что шрамы могут увидеть его ученики, Наото Хидзирияма велел подсудимой больше не позировать на его уроках. Но к тому времени она разучилась справляться с эмоциональным напряжением без помощи самоповреждения. И девятнадцатого июля она пошла на работу к потерпевшему не затем, чтобы его убить, а чтобы показать ему свои новые порезы. Иными словами, она купила нож для того, чтобы нанести себе увечья, а не чтобы убить Наото Хидзирияму. Это подтверждают заключение врача и показания самой подсудимой.