Когда подошла моя очередь, я растерялась. Я посмотрела Руби в лицо. В утреннем свете макияж, который я сделала ей ночью, выглядел паршиво.

Я ни черта не могла из себя выдавить.

Я заметила, что ее платье задралось, и наклонилась, чтобы поправить его. Когда я это сделала, разрез распахнулся, выставив напоказ взлетающую синюю птицу на внутренней поверхности бедра, прямо над последним витком змеиной спирали.

Внезапно на меня нахлынули воспоминания — сигаретный дым, смешанный с запахом пота и чернил. И звук. Жужжание иглы татуировщика, которая расшивала мягкую плоть ярко-синими чернилами.

Это было в Сент-Луисе, в каком-то крохотном тату-салоне, где мастером была жена хозяина. У нее самой было столько татуировок, что впору выступать на «Аллее диковин». Руби хотела попасть именно к ней.

Я потащилась за ней, и с самого начала меня начало подташнивать — от дыма, звука и вида крови, стекающей по бедру Руби. Только это служит оправданием того, что я сказала какую-то глупость вроде: «Ты думаешь, они будут выглядеть так же, когда ты состаришься?»

Женщины переглянулись, и Руби рассмеялась своим особенным смехом, который зарождался где-то в глубине диафрагмы и с клокотом вырывался между губами. Он прорезал жужжание иглы как блестящее лезвие, и, когда я его услышала, все мое внутреннее напряжение как рукой сняло.

— Ох, солнышко, — сказала Руби. — Мне не терпится узнать это.

Я резко вернулась в реальность.

И внезапно осознала, что стою у гроба, не знаю, сколько времени, и все смотрят на меня. Я отошла, так и не сказав ни слова. Очередь продолжила двигаться.

Когда вереница скорбящих иссякла, появились Поли и пара рабочих: они принесли крышку и приколотили ее. Под гроб просунули толстые веревки от шатра.

Большой Боб снова запрыгнул на свою сцену — ящик из-под яблок.

— Дядя Руби… — кивком головы он указал на Дока, который в одной руке держал очки, а другой вытирал слезы. — Он попросил спеть какой-нибудь церковный гимн. Только один, потому что нам нужно открывать цирк и я знаю, что все вы язычники.

Он кивнул оркестру, и тот заиграл «О благодать».

Большой Боб запел первым, и половина людей подхватила — вполголоса и забывая слова. Потом за моей спиной к хору присоединился новый голос — кристально чистое контральто, которого я никогда прежде не слышала. Вернее, слышала, но не так.

Пела Лилиан Пентикост:

Ее голос был стержнем, на который нанизывалась песня, голоса других зазвучали громче, и в хор влились все скорбящие, бесстрашно и во весь голос:

Мы пели, а мужчины, которые принесли гроб к могиле, взялись за веревки и опустили его в яму.

Когда ярко раскрашенный ящик исчез из вида, я представила, что собрала всю свою печаль, все горе, все, что я могла сказать и должна была сделать, и бросила их в темноту вместе с ней. Пока не осталось ничего, кроме гнева. Холодной ярости, ножом пронзившей сердце.

Я дала молчаливое обещание. Что мы найдем того, кто это сделал.

И тоже отправим его в могилу.

Глава 14

Глава 14

Артисты поспешили обратно в цирк, чтобы быть готовыми открыться в полдень. Тем временем мы с мисс Пентикост направились прямо в тюрьму.

Мы не стали переодеваться. Если шеф Уиддл вдруг изменит приемные часы, мы разыграем карту «Мы только что похоронили нашего дорогого друга».

Полицейский участок Стоппарда находился недалеко от главной площади — в десяти шагах от здания суда и в сотне шагов от кинотеатра, на двери которого висела табличка, сообщающая, что он закрыт в связи с трауром.

Наши опасения по поводу Уиддла оказались напрасными. Когда мы приехали, его даже не было на месте. В офисе мы встретили только секретаршу лет семидесяти в темном брючном костюме, очках в роговой оправе и с хмурым взглядом исподлобья.

До полудня оставалось всего десять минут, но она отправила нас на скамейку у стены дожидаться положенного времени. Она не спускала с нас глаз, словно сидела не за столом, а у пулемета.

За несколько минут до полудня из открытой двери в другом конце комнаты раздалось эхо шагов.

Вошел мужчина, сощурившись от яркого солнечного света, льющегося из окон. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не сальные волосы и одежда, которая выглядела так, будто он в ней спал. Я с десяти шагов учуяла запах перегара и поняла, что всю ночь он провел в вытрезвителе.

За ним шел вчерашний однорукий механик. Он сменил армейские штаны на что-то менее заляпанное маслом, и правильно сделал. Правда, еще он надел рубашку, так что я отняла у него несколько баллов.

— Думаешь, ты сумеешь выпутаться, Лерой? — спросил он у пьянчуги.

Лерой либо не слышал, либо ему было все равно, и он поспешил к выходу, настороженно косясь на нас. Наверное, испугался, что мы из Женского христианского союза трезвости. Он вышел наружу и направился туда, где в 11.58 утра ему подадут выпивку.

— У русского посетители, — объявила секретарша.

— Спасибо, миссис Гибсон, — отозвался Энгл, глядя на нас.

Я помахала ему со скамейки.

— Мистер Энгл, вот мы и встретились.

— Доброе утро. Мисс Паркер? А вы, должно быть, Лилиан Пентикост.

— Да, — сказала она и протянула левую руку, ни на секунду не задумавшись. Я заметила, что кто-то подшил его правый рукав так, что он был вдвое короче левого. Кобура с револьвером висела на поясе справа, чтобы выхватывать оружие левой. — Шеф Уиддл сказал, что мы сможем поговорить с мистером Калищенко.

Он посмотрел на трость мисс Пентикост.

— Вы не возражаете против лестниц?

— В пределах разумного.

Джо Энгл повел нас через открытую дверь вниз по узким бетонным ступеням. Покидая комнату, я успела заметить, как миссис Гибсон снимает телефонную трубку и со скоростью олимпийца набирает номер.

Слухи в Стоппарде разносятся быстро.

Лестница привела нас в коридор с низким потолком, где по одну сторону были три камеры, а по другую — только голая бетонная стена. В каждой камере имелись прибитая к стене койка, туалет и крошечное зарешеченное окошко над головой. Двери первых двух камер были открыты. А третья заперта. Перед ней стояли два деревянных складных стула.

— Запрещено передавать что-либо заключенному через решетку, — сказал Джо, прежде чем направился обратно к лестнице. — Если вам что-нибудь понадобится, крикните.

Когда мы подошли к третьей камере и заглянули внутрь, я решила, что кто-то ошибся. В камере был только старый, почти лысый мужчина с гладко выбритым лицом. Он сидел на койке и засовывал вялый сэндвич в рот. Этот человек не имел ничего общего с Валентином Калищенко — у того была настоящая русская борода и соответствующее поведение.

Мужчина в камере выглядел печальным и слабым. Сломленным.

Потом он поднял голову, и я увидела его глаза. Те самые, которые прищуривались, прежде чем он метал нож через всю арену цирка и клинок вонзался в волоске от моей щеки.

— Вэл?

Он улыбнулся.

— Привет, Уиллоджин, — сказал он. Даже после почти тридцати лет жизни в США в его голосе звучали русские степи. — Хорошо выглядишь.

— А ты выглядишь…

Он отмахнулся.

— Я собиралась сказать «гладко выбритым».

— Ах, это. Несколько недель назад у меня завелись вши. Средство от вшей… ужасно воняло. Я решил побриться налысо.

Он встал и подошел к решетке. Это движение вернуло частичку прежнего Калищенко. Даже в пятьдесят с лишним он не утратил тигриной грации. Он ухватился за прутья решетки, и под кожей проступили мускулы, как арматура в бетоне.

— Мисс Пентикост.

— Мистер Калищенко.

Когда мисс Пентикост нанимала меня на работу, эти двое встречались. Вэл передал прощальную записку и набор своих лучших метательных ножей.

— Прости, что мы не пришли вчера, — начала я. — Было уже поздно и…

Он снова отмахнулся.

— Ничего страшного. Теперь вы здесь. Приятно снова тебя видеть, dochen’ka moya, — произнес он с натужной улыбкой. — Но, как я уже говорил Роберту, не знаю, чем вы можете мне помочь.

Мисс Пентикост опустилась на стул.

— Позвольте нам самим судить об этом.

Она посмотрела на меня, и я заняла стул рядом с ней. Я вытащила из сумочки новенький блокнот и недавно заточенный карандаш.

— Ты тоже присядь, Вэл, — сказала я. — Это займет некоторое время.

Некоторое время продлилось час с лишним. Мы выяснили многое. Но ничего, что помогло бы раскрыть дело. Даже ничего похожего на зацепку. Однако моя наставница в детективном деле за семьдесят с хвостиком минут вытянула из моего наставника по метанию ножей больше личных сведений, чем я за пять лет.

Я исписала больше половины блокнота, стенографируя разговор. Вот выдержки из расшифровки:

«Лилиан Пентикост: Назовите ваше полное имя.

Валентин Калищенко: Валентин Калищенко, Танцор с Клинками, Повелитель Огня, последний и единственный Наследник Распутина.

ЛП: Распутина?

ВК: Это для красоты.

ЛП: Где вы родились?

ВК: В деревушке в получасе тряски по ухабам от Санкт-Петербурга.

ЛП: И что привело вас в США?

ВК: Во время революции я был не на той стороне. Нажил врагов. Поехал в Америку, чтобы… забыть о том, кем я был. Стать другим человеком. Я прибыл в Сан-Франциско в сентябре 1919 года. Работал телохранителем у… pahana[5]. Богатого преступника. Бизнесмена. Я проработал у него два года, а затем мы расстались.

ЛП: Расставание было дружеским?

ВК: Не особо. Нет. Его убил соперник. Меня там не было. Иначе его не убили бы. По крайней мере, не так легко. Я не хотел работать на нового pahana и ушел. Однажды в баре я познакомился с мистером Хартом. В город приехал его цирк. Я похвастался, как хорошо умею метать ножи. Он сказал, что если я хочу начать новую карьеру, то он меня ждет. Я нагнал цирк в Лос-Анджелесе, и моя мечта сбылась. Я стал другим человеком. Повелителем Ножей, Наследником Распутина. Роберт тоже работал в цирке. Тогда он был всего лишь клоуном. Но я всегда знал, что однажды он пойдет дальше. Как когда я встретил тебя, Уилл. Я знал, что ты способна на большее.