Это воспоминание захватывает меня с такой силой, что я не осознаю, насколько неподвижно стоят остальные, пока Калеб не нагибается и не подбирает что-то с пола. Какую-то бумажку. Он поднимает ее к свету, и я вижу, что с нее смотрит Бенджамин Франклин.
– Они тут повсюду, – изумляется Майлз. Я медленно поворачиваюсь, скользя взглядом по деревянному полу, прежде начищенному до блеска, а теперь потертому и пыльному. Потертому, пыльному и покрытому стодолларовыми купюрами.
Мое сердце колотится так бешено, будто вот-вот вырвется из груди.
– Мы сделали это. – Лицо Лео расплывается в улыбке. – Мы сделали это, мать твою!
Куинн испускает вопль, такой радостный и чистый, что вряд ли ей прежде когда-либо доводилось издать подобный звук. Она хватает с пола горсть купюр, поднимает их к свету и смеется.
– Черт возьми, мы богаты! Мы
– Найти кейс с деньгами было бы классно, но и это неплохо, – усмехается Калеб, и я понимаю, что это значит для них. Для всех нас. Высшее образование, деньги для наших семей,
Но почему Дэйзи хмурится?
Она смотрит не на деньги, а за мою спину. Я поворачиваюсь. И улыбка сползает с моего лица.
За моей спиной нет ничего – кроме одной-единственной вешалки. И висящего на ней роскошного шерстяного пальто, вероятно, какой-то старой модели, потому что я не узнаю эту темно-красную ткань и черную шелковую подкладку – в недавних моделях не было ничего подобного. Вокруг него навалено еще больше денег. Мы с Дэйзи подходим к нему, ступая по груде купюр, и чувствуем счастье наших друзей, разливающееся в воздухе.
– Как ты думаешь, это для нас? – спрашивает она.
– Должно быть. Возможно, бабушка оставила что-то в карманах?
С настороженным видом она подносит руку к правому карману пальто, и, когда она кивает, я сую руку в левый. Мои пальцы касаются знакомого сложенного листка плотной открыточной бумаги. Я вынимаю его, чувствуя, как душа уходит в пятки.
При виде листка в моей руке лицо Дэйзи вытягивается. В ее руке ничего нет. Ее карман оказался пуст.
– Разверни его, – говорит Лео, и я вздрагиваю, потому что не заметила, как остальные к нам подошли.
– Готова поспорить, это горячее поздравление, – предполагает Куинн.
– Давайте надеяться, что это не еще одна загадка, – говорит Калеб.
Руки дрожат, когда я разворачиваю бумагу, вижу на ней пятно и лижу ее. Проступают слова, написанные знакомым почерком бабушки. Мои глаза скользят по записке раз, другой, третий. И с каждым разом я вижу в ней все меньше и меньше логики.