И вот теперь эта вазочка стоит напротив, в ней джем, и опять вишнёвый, всё абсолютно так же, только напротив сидит пятидесятитрёхлетний человек, который почему-то уже не ест много сладкого и не слизывает джем с пальцев, он стал серьёзным, взрослым и теперь сам покупает джем в огромных магазинах. А вазочка осталась прежней. Она также живёт в темноте буфета, и иногда кажется, она иронично улыбается ему при встрече…

Валетти озорно подмигнул вазочке и перевёл взгляд на стену, туда, где висели фотографии в старых рамках. Здесь были и совсем выцветшие детские фото Луиджи в растрескавшихся деревянных рамках, и более поздние, юношеские снимки. Центральную часть стены занимало его фото с обложки журнала «Эсквайр» за прошлый год. Он отлично помнил ту фотосессию, где он целый час проторчал под жарким студийным светом. Получилось недурно. Теперь со стены на него смотрел смуглый человек со стальным взглядом и такой же стальной проседью в густых волосах. Лёгкая небритость, белоснежная сорочка от Кардена и замысловатое плетение чокера на шее завершали образ. Отец рассказывал, что старая Катерина целый месяц не выпускала журнал из рук, хвасталась соседям и прихожанам в церкви.

Мама поставила перед ним чашку крепкого кофе и подвинула джем с печеньем. Сама села напротив, положила подбородок на ладонь и стала смотреть, как он принялся за еду. Валетти отметил про себя, что она сильно похудела и сгорбилась, он напряг память и вспомнил, что не приезжал три месяца.

– Мам, ну как ты? Как здоровье? Ничего не болит? – он положил свою руку на её запястье.

– Лу, мне восемьдесят лет. Если в восемьдесят у тебя ничего не болит, значит, ты умерла, – Катерина мягко улыбнулась. – Бывает, прижмёт что-то, сердце поддавливает, так я сюда приду, посмотрю на твои фотографии, да и полегче становится, – она кивнула на стену. – Папа сказал, что ты не один приедешь.

– Да, мам, завтра я встречу Джулию в Вероне, и мы приедем знакомиться.

– Джулия…. Красивое имя, она итальянка?

– Бельгийка.

Катерина кивнула головой, как бы одобряя этот факт. Хлопнула дверь в прихожей, и Сантино появился на пороге. Под мышкой у него была зажата целая голова старого твёрдого сыра и длиннющий свежий багет, в руках он держал две бутылки вина. Валетти без труда узнал эти старые бутылки из тёмного стекла. В их подвале, куда он часто забегал в детстве, такими бутылками было заставлено множество полок. Пыльные ряды старых вин были особой гордостью отца. Открывалось старое вино по праздникам, на опустевшие места переставлялись вина помоложе, которые с течением времени тоже становились ветеранами этого винодельного фронта.

– Дева Мария! – всплеснула руками Катерина. – Падре просил подойти к началу мессы! Сынок, я скоро буду, ты не позволяй этому старому разбойнику много пить! – Она с улыбкой щипнула Сантино за левую щёку, чмокнула в правую. Отец блаженно улыбался. Затем она то же самое проделала с Луиджи.

Не прошло и двух минут, как Катерина, торопливо семеня сухими ногами, показалась на улице. Валетти смотрел ей вслед и ему казалось, что и не было этих прошедших десятилетий. Всё замерло, пропало, рассеялось, как туманная утренняя дымка на вершине горы. Не было бизнеса, деловых встреч, дорогих машин и апартаментов, блеска европейских столиц и одиночества. Он снова был маленьким мальчиком, сидящим у маленького окна в маленьком доме маленького городка. И мама, как и тогда, шла вниз по улице в церковь.

– «Пино гриджио» тысяча девятьсот девяносто четвёртого, – с удовольствием проговорил Сантино, разливая вино, – осталось четыре бутылки. И знаешь, – он поднял вверх палец, – в девяносто четвёртом было прекрасное лето, и будь я проклят, если это вино не самое лучшее в моём погребе! Держи, сынок! За тебя и твою Джулию!

Они чокнулись и Валетти привычным движением покрутил бокал в руке, вдохнул его аромат и наконец сделал небольшой глоток. Вино и в самом деле было великолепным.

– Отличное, пап! – При мысли о Джулии внутри приятно потеплело.

– Сынок, ну расскажи о ней! – Сантино откинулся на спинку стула. – Чем же моего закоренелого холостяка взяла эта женщина?

Валетти рассмеялся.

– Ну ты же знаешь мою историю. Я хочу, чтобы как у вас с мамой. Чтобы любовь, чтобы и в горе и в радости, чтобы…

– Ну можешь не продолжать, песня знакомая, – улыбнулся отец. – Чем она занимается?

– Работает у меня. Она дизайнер, причём очень хороший. Родилась в Бельгии, очень образована, знает несколько языков. – Он сделал паузу. – Ещё она очень красивая, ей тридцать восемь и у неё… нет родителей.

Отец пристально посмотрел на него, сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

– Дай-ка я угадаю, сынок… – он прищурил глаза, – ты знаешь о ней многое, но не всё, и тебя как человека, привыкшего всё держать под контролем, это… мягко говоря беспокоит? – Сантино усмехнулся.

– Ты знаешь, пап… – начал было Луиджи, но осёкся. – Я как раз долго думал, как назвать то, что я чувствую, но ты попал прямо в точку. Именно беспокоит. Со мной такое впервые, я хочу всё время проводить с ней, хочу разговаривать, делать ей подарки, совершать глупости наконец! Скажу больше, я очень хочу от неё детей!

– Даже вот так? – поднял брови Сантино. – Не долго же ты собирался, сынок! Тебе всего пятьдесят лет! – он снова весело рассмеялся.

– Пятьдесят три.

– Ты меня извини, Лу, но я не понимаю твоих сомнений.

– Да их и нет! Я не сомневаюсь в своём выборе, просто меня беспокоит, что я совсем ничего не знаю о ней! Мне кажется, с одной стороны, я знаю о ней всё, но если вдуматься, – ничего. Каждый раз, когда разговор хотя бы вскользь касается её прошлого, она тут же переключает его на другую тему. И знаешь, я все время боюсь её обидеть своими вопросами.

Сантино молчал и, казалось, думал о чём-то своём. Затем он встал, подошёл к окну и так же молча стал вглядываться куда-то вдаль. Затем он тихо произнёс:

– А может, и не нужно тебе ничего знать?

– Что?

– Я говорю, может, и не нужно знать? Все ли мы знаем о себе самих?

– Ты говоришь загадками. Я не понимаю тебя, – Луиджи повернулся к отцу.

– Ну например, ты знаешь, кем был мой отец? – Сантино повернулся и посмотрел сыну прямо в глаза.

– Он был моряком и утонул вместе со своим кораблём, попавшим в шторм. Ты же сам мне рассказывал. Тебе и пяти лет не было и ты его сам не помнишь.

Сантино опять сел напротив, налил себе вина и двумя глотками отпил половину бокала.

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в Мюнхене. Моего отца звали Курт фон Труккенброд, наша фамилия происходила из старого прусского рода. Мать, твоя бабушка, была итальянкой. Мария Валетти. Когда в тридцать девятом заполыхала Европа, отец уже был группенфюрером СС, после падения Польши и оккупации Франции наша семья по службе отца переехала в Краков. Отец постоянно был занят, и мама не знала, чем он занимается. Так шли годы. Началась война на Восточном фронте. Ты и сам знаешь, что было дальше. Концентрационные лагеря, еврейские гетто, карательные операции СС…

Сантино допил вино и продолжил:

– В самом конце сорок четвёртого года мы с мамой были вынуждены уехать из Кракова, русские наступали. Мы вернулись в Мюнхен, а в марте бежали из Мюнхена в Милан, к родственникам матери. Отец оставался в окружённом Берлине, но в мае для нацистов всё было кончено. Он был арестован американцами, за военные преступления приговорен трибуналом к расстрелу и расстрелян недалеко от Берлина. Всё это я узнал около пятнадцати лет назад, когда архивы были рассекречены. После сорок пятого года в Европе началась охота на пособников нацистов, и мама решила спрятаться в Больцано, крохотном городке в предгорье Альп.

– Но вы-то при чём? Какое отношение она имела к СС? – Луиджи удивлённо поднял брови.

– Хм… Ты не жил в Европе сорок пятого… Мама не знала, как новые власти отнесутся к нам. Поэтому в восемь лет Альфред фон Труккенброд стал Сантино Валетти.

– Тебя звали Альфред?!

– До семи с половиной лет. Мы поселились здесь, в Больцано. Я окончил школу и выучился на автослесаря, мама работала швеёй на небольшой фабрике. Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Туберкулез.

– Почему же ты раньше мне ничего не рассказывал? – спросил шокированный Луиджи.

– Потому что мне было стыдно.

– Стыдно?

– Разумеется. Такими отцами не гордятся. Я много раз видел старые хроники… Все эти ужасы, газовые камеры, массовые зверства… Такое не могли делать люди. И я не хочу иметь с ним ничего общего. И я бы не хотел, чтобы ты имел.

– Так зачем же тогда рассказал? – усмехнулся Лу.

– Чтобы ты понял. Есть вещи, которые лучше не знать. Есть тайны, в которые лучше не быть посвящённым. Если любишь, просто женись и ни о чём не думай. Живи моментом, сынок!

На старый Больцано спускались вечерние сумерки. Электрический свет проливался на мостовую и разбрасывал блики по реке. В голове приятно шумело, и Валетти ощущал какую-то лёгкость. Он был счастлив.

ГЛАВА 20

Шатов сидел в приёмной главного врача клиники уже двадцать минут. Смартфон, как назло, остался в палате, и ему ничего не оставалось делать, как скучать. Час назад позвонил Знаменский и сказал, что его будут ждать к четырём, но часы на стене уже показывали четверть пятого, а в кабинете с табличкой «Валов Олег Борисович, к.м.н.» всё также заседали врачи.