– Твою мать… Роговицкий… Костя. – Стас медленно опустился на стул.

– Кто это? – спросил Шатов. – Ты знаешь его?

– Знал… Слава, – обратился он к Сенцову: – Пробивай Рощина по всем своим базам, родители, все родственники, недвижимость, связи, я хочу знать абсолютно всё, иди.

Знаменский перевернул рамку с фото. На обратной стороне шариковой ручкой было написано: «Станиславу Звонарёву от Константина Роговицкого и его сына, Павла Рощина».

– Ну?! Что всё это значит, твою мать? – вспылил Марк. – Что ты молчишь?! Кто такой этот Роговицкий?! Кто такой Звонарёв?! Что происходит, Стас?!

Знаменский молчал. Пашка – сын Кости! Теперь всё становилось на свои места. Все мелкие нестыковки, эта спешка продажи долей, глупое объяснение отъезда и наконец это его «Есть у меня там одно незавершенное дело. Надо закончить. Отец не успел, я должен…»

– Стас! – голос Марка вернул его в реальность, в подсвеченный холодным белым светом кабинет Рощина.

Знаменский повернулся к Марку и наконец заговорил:

– Это очень длинная история, давай присядем.

Шатов послушно опустился на стул напротив Стаса и положил руки перед собой. Знаменский отложил от себя фото и медленно начал:

– Это Константин Роговицкий, отец Рощина. Как теперь уже понятно. Он покончил с собой в девяносто девятом. Тогда, если ты помнишь, было дикое время, девальвация, обнищание и безнадёга… Он был собственником предприятия, производившего удобрения. В девяностые, когда один за другим открывались совместные предприятия в самых разных сферах, он сначала торговал каким-то барахлом, заработал неплохие деньги, а потом организовал поставки оборудования из Германии, приобрёл за копейки какой-то старый советский то ли совхоз, то ли колхоз, я не помню, и стал делать удобрения. Я в то время работал в Питере с очень серьёзными ребятами. У них были связи на самом верху и данные о частном бизнесе, который испытывает финансовые трудности. Мы брали данные о таких предприятиях у крупных банков и либо выкупали их долги, либо предлагали собственникам продать бизнес сразу. У нас были и свои юристы, и прикормленные менты, и налоговики. В девяносто восьмом, после обрушения рубля, таких фирм на рынке оказалось сотни. В том числе и фирма Роговицкого. Люди, с которыми я работал тогда, решили его попросту сломать, отправить к нему отмороженных спортсменов и заставить его всё отдать, а если не поймёт, то....

Знаменский тяжело вздохнул.

– Курить хочется…

Марк достал из кармана футляр на две сигары, молча протянул Стасу. Они закурили.

– И что же? Они его убили и инсценировали самоубийство?

Знаменский резко выдохнул ароматный дым и удивлённо поднял брови:

– Нет, что ты! Я уже тогда понимал, что добром вся эта работа не закончится, да и время потихоньку менялось, было понятно, что пора соскакивать с этого паровоза. Я связался с Прохором, он тогда только перевёлся в центральный аппарат, в Москву. Мы встретились, обсудили всё и решили помочь Роговицкому. По своим каналам Прохор добился того, чтобы мои партнёры оставили Костю в покое и забыли про меня. Я же приехал к Роговицкому домой, и мы договорились, что я погашу его долги банку за долю в его компании.

– Хм… – усмехнулся Марк, – нормальный вариант.

– То-то и оно, что более чем нормальный. Костя хороший был мужик. Правильный. И идейный. Это его и подвело в конечном итоге. Я вложил все свободные деньги, чтобы погасить долги, предприятие опять заработало. Мы даже сдружились, Костя был настоящим идеалистом, верил, что началась другая эпоха и что мир окрашен в розовый. Но через четыре месяца мне позвонил Прохоров и сообщил, что в течение года правительство запускает шесть комбинатов удобрений в разных регионах России, и что туда частными инвесторами будут вложены сумасшедшие деньги. Конкуренцию с ними мы пережить не сможем. Роговицкий отмахнулся от этой информации и продолжал витать в облаках, я же понимал, что это будет битва Давида с Голиафом и нам конец. Я начал скупать акции комбината у сотрудников, и вскоре у меня был контрольный пакет. Параллельно искал варианты, и вскоре нашлись люди, готовые выкупить участок принадлежащей комбинату земли за очень хорошие деньги под строительство элитного микрорайона.

– И он отказался? – удивлённо спросил Марк.

– Наотрез. Даже не отказался, он был в бешенстве! – Знаменский сделал глубокую затяжку, попыхтел сигарой и продолжил: – Мы встретились. Костя откуда-то узнал, что я скупаю акции и посчитал это подлостью. Он так и сказал мне при встрече. Я пытался его вразумить, объяснял, что через год-полтора от нашего комбината не останется ничего, а покупатели на землю могут и не найтись, положение было непредсказуемым. Он орал, что я подлец, что я ничем не лучше чёрных рейдеров и тому подобное… Мы посоветовались с Прохоровым и мне пришлось принимать непростое решение. Костя был уволен с должности директора, а комбинат, точнее земля комбината была продана за очень хорошие деньги. Рассчитались с нами в долларах и наличными, тогда это было обычным делом. Я сейчас уже не помню сумму, но его тридцать процентов я честно привёз ему прямо на квартиру. Целую сумку долларов, на эти деньги Костя мог начать какой угодно бизнес. Только я не успел. Роговицкий накануне наглотался таблеток и умер.

Марк перевернул фото, лежавшее всё это время на столе.

– А Звонарёв? Кто такой Звонарёв?

– Это я. После смерти Роговицкого началось расследование, мне пришлось уехать в Москву, потом в Самару. Пришлось даже изменить фамилию. Знаменская – это фамилия матери. Через годик всё улеглось, дело закрыли и всё вроде успокоилось, – Знаменский вздохнул и поднял глаза на Марка, – только мне уже все равно было, Ольга с Антоном в сентябре погибли, и я не в Питер вернулся, а жизнь стал прожигать, ну да я тебе об этом уже рассказывал. Пойдём ко мне вернемся, я кофе хочу.

Они вышли из бюро и проделали обратный путь по пустому коридору. В приёмной они столкнулись с Сенцовым, и Знаменский кивком головы пригласил его заходить, затем повернулся к секретарше:

– Ира, два кофе сделай, пожалуйста, и можешь идти, уже поздно.

В кабинете Сенцов развернул принесённый лист бумаги и начал коротко, по-военному сыпать фактами из биографии Рощина:

– Рощин Павел Константинович, родился двенадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года в городе Братск, Иркутской области. Был прописан по адресу: улица Коммунаров 11, квартира 45. По данному адресу также зарегистрирована Рощина Нина Александровна, шестидесятого года рождения, умерла в мае месяце прошлого года…

– Погоди, как в мае? – спросил Шатов. – Он же с нами в Рим не полетел, сказал, что на похороны матери нужно!

– Хм, верно. Значит, соврал. А зачем? – Знаменский потёр подбородок. – Хорошо, дальше давай.

– Недвижимости никакой в настоящее время не зарегистрировано, квартира в Братске продана в декабре прошлого года. И по базе вылезла продажа в Питере, в девяносто девятом году, но, наверное, ошибка.

– Третья линия Васильевского острова? – тихо спросил Стас.

– Точно, дом четыре, квартира восемь. Автотранспорта не зарегистрировано, остальное вы знаете, информация из Пенсионного фонда, образование высшее, Делфтский университет, место работы в России – наше бюро.

– Ясно, спасибо. Оставь этот листочек и иди.

Они пили кофе и молчали. Марка охватила апатия, все его планы, так ясно прорисованные несколько часов назад, летели к чёрту. Даже если представить совсем фантастическое, что им удастся вернуть эти деньги, то было очевидно, что он НЕ УСПЕЕТ. У него осталось слишком мало времени. Что он оставит семье? Долги? Все его накопления были переведены в валюту и с лёгкой руки Рощина вложены в покупку площадей в квартале, который очевидно так и не будет построен. Причем реализацией построенных площадей занимается один из отделов компании VALL, то есть компания, которой они со Знаменским должны теперь более пятидесяти миллионов евро.

– Подведём краткий итог, – проговорил медленно Стас. – Мы в полном говне. Деньги вернуть будет нереально. Будем искать Рощина.

– Ты совсем идиот?! – взорвался Марк. – Поискать Рощина? Сопливых вовремя целуют, Стас! Неужели непонятно, что он готовился не меньше года?! Он что, по-твоему, совсем конченный кретин? Пятьдесят лямов! Он приделал ножки куче денег, и ты думаешь он сидит во Франкфурте в аэропорту и ждёт нас с тобой? Рощин, конечно, тварь, но уж точно не дурак! Никогда он мне не нравился, никогда! Но у тебя же чутьё на людей!

– Что ты орёшь?!

– Что я ору? Ты, похоже, кое-что забыл! У меня небольшие проблемы с башкой, и поэтому совсем нет времени гоняться за ним по Европе! Да думаю и у тебя его скоро не будет!

– В каком смысле? – опешил Знаменский.

– Ты думаешь, за такие деньжищи нам ничего не будет?! Итальянцы утрут нос и махнут на пятьдесят лямов рукой? Ты видел на переговорах серьёзного дядю, что сидел рядом с этой рыжей? Думаю, он тебя очень скоро навестит, говорю «тебя», потому что я к тому времени, скорее всего буду там, где меня он навестить не сможет.

– Марк…

– Думаю, от них ты в Самаре не спрячешься, – орал Шатов, – тебя как булку голубям скормят! Стратег грёбаный!

Марк ещё что-то кричал, но Знаменский его не слушал. Его можно было понять, не каждый день узнаёшь, что в твоей книге жизни осталась лишь пара страниц. Стас вдруг отчётливо понял, почему Рощин не поехал с ними на переговоры в Рим. Это же просто! Ему НЕЛЬЗЯ было там показываться! Но почему? Да потому что его там знают! И знают совсем не как руководителя проекта! Этой мыслью он решил не делиться с Шатовым, эту загадку нужно обсудить с Прохоровым, он ведь даже ещё не знает, что ниточки тянутся с девяносто девятого года, может быть, поняв причину отказа Рощина от переговоров, он поймёт, где его искать? В одном Шатов прав, итальянцы просто так это не оставят. Будет либо резонансное уголовное дело о международном мошенничестве, либо… Как всё-таки непредсказуема жизнь! Утром он был владельцем огромного бизнеса, уважаемым в городе бизнесменом и долларовым миллионером. Теперь он фактически нищий должник с перспективой превратиться в обвиняемого в рамках уголовного дела о мошенничестве. Завтра надо будет лететь к Прохорову в Москву и там уже решать, что делать. Если кто-то и сможет помочь, то только он. Между тем Шатов замолчал, очевидно, арсенал гадостей был расстрелян полностью. Стас устало потёр переносицу: