— Сегодня справлялся: состояние стабильное, он уже в обычной палате. — Потапов нахмурился. — Вот зачем на рядового музейного работника покушались? С какой целью? У меня такое впечатление сложилось, что кто-то лично вам мстит. Кто-то хочет вас в тюрьму засадить, а если и не в тюрьму, репутацию прочно испортить. Основное подозрение на ваших ребят падает, особенно если приплюсовать сюда пропажу иконы. Проверьте этих троих по своим данным — не пересекались ли с ними в прошлом. И еще — не припомните ли вы каких-либо конфликтов в фирме у этих ребят? Подумайте.
Шварц уже после ресторана сказала, что хотела бы вернуться домой, в свою квартиру.
— Как с Зоей Павловной будем? — спросила она.
Ни в коем случае ей не говорите о краже! Отдохните еще денек в Вонлярово. — отрезал Потапов. — А в полицию заявление напишите, я его Демину отнесу. Полуэктов запрос сделает о наших подозреваемых. А им про кражу скажете чуть позже. — Он задумался. — Не раньше сегодняшнего вечера, лучше попозднее, а еще лучше завтра утром. Как раз будет. Тайна следствия в данном случае важна.
Как-то не очень весело было. Тень сомнения витала над компанией сыщиков, несмотря на первый успех.
29 глава. 6 июля 2019. Потапов идет в полицию, а Кружков слушает саксофон.
Из ресторана Потапов пошел сразу к Демину В полиции дело об убийстве журналиста Разумова и покушении на музейщика Мурзина серьезно застопорилось. Это был позор, учитывая, какую широкую огласку приобрело данное преступление. Поэтому Демин, вопреки опасениям бывшего участкового, приветствовал инициативу Порфирия Петровича, заявил даже, что полиция поддержит. Он обязался сделать запрос о личностях Растихина, Сипягина и Челяпина, а также Зои Павловны Омаровой. Поколебавшись, сказал, что прямо сейчас доложит Полуэктову. Решили также, что Шварц подаст в полицию заявление о пропаже иконы из снятой ею для отдыха дачи в Вонлярово и на этом основании полиция возьмет у всех побывавших в эти дни в доме подписку о невыезде и вообще получит право заняться этим делом.
— Стоимость иконы пусть укажет настоящую, а не ту, за которую вы Кружкову якобы «продавали». Тем более, цена нигде не зафиксирована. Думаю, покупатели тоже не станут этот вопрос поднимать, — оговорил Демин. Потапов с ним согласился.
— Да, Елена Семеновна рассказывала, что «Шурина икона» экспертом была оценена в 50 тысяч, рублей, разумеется. Не так и дешево — есть основания полиции заняться.
Кружков вечером сидел в номере один, раскладывал пасьянс — это успокаивало. На следующий день завтрак потребовал к себе в номер — для вип-клиентов это было предусмотрено. Неспешно ковыряя вилкой в салате из крабов и авокадо, откусывая бутерброды с икрой (вот Витя Муркин не видел!) и глотая маленькими глоточками кофе, размышлял на заданную тему, а после завтрака позвонил Растихину.
— Евгений, у нас неприятности. Никуда мы сегодня не поедем, икону украли у этой растяпы, как я и предполагал. Да и мы тут некстати подвернулись. Боюсь, что и мы под подозрением. Только что звонили из полиции, предупредили, чтоб не уезжали пока из Смоленска. Скажи ребятам. Вас тоже в полицию вызовут, конечно. Будут спрашивать, чем занимались прошлой ночью. Икона за ночь исчезла. Кроме нас некому!
Кружков привык держать с Растихиным несколько иронический тон, решил и сейчас ему не изменять: надо быть таким, как всегда.
Растихин на том конце трубки иронию поддержал.
— Если кроме нас некому, полицию можно только пожалеть: у нас алиби!
— Какое? — Заинтересовался Кружков.
— После переговоров в Вонлярово мы решили отметить удачную покупку и до двух ночи бухали. Так что Гена — он же непривычный, совсем не пьет, отключился и у меня на диване спал. Владислав, правда, покрепче — пошел спать к себе, но до Вонлярова точно не дошел бы. А сегодня ночью в карты играли, тоже втроем.
Тяжело вздохнув в трубку, Петр Алексеевич положил ее и взглянул на часы — до обеда еще было часа два-три. Он решил пройтись по городу: размышлять приятнее на воздухе. Ноги сами собой принесли на Блонье. Несмотря на мрачное настроение, Кружков даже усмехнулся: «Ну что за чертовщина! Это потому что город маленький, а этот сад в центре всего!». Усевшись в аллее неподалеку от центральной, фонтанной, площадки, он стал думать на заданную тему: какие события его жизни могли предопределить нынешний поворот?.
«Кого же я так достал, что и на кражи, и на убийство пошли? Может, стоит поискать корни нынешних криминальных событий в далеком прошлом?» И он стал вспоминать события своей жизни, старательно отыскивая в ней тяжелые и неправедные моменты: кому и когда он мог настолько сильно насолить, чтобы поступок откликнулся нынешними криминальными событиями.
Кружков всегда жил насыщенной жизнью, и, хотя бизнесмен хорошо знал людей и умел общаться, обойтись без врагов, конечно, не получалось. В личной жизни крупных проколов он вспомнить не мог. С женщинами было все нормально: только одна жена, и никаких особых сложностей у них с Галей не возникало. Сын вырос похожим на него, сейчас имел свой бизнес, встречались, к сожалению, не слишком часто, однако перезванивались и прекрасно понимали друг друга. С друзьями тоже больших конфликтов не было: Кружков в застольях слыл остроумцем, но не злобным, карточные долги всегда платил в срок и полностью, если обращались с просьбой — помогал. Среди друзей репутация у него была кристальная. В общем, о личной жизни сейчас можно было не вспоминать: никакого криминала она вызвать не могла.
Иное дело — работа. Предпринимательскую деятельность он начал еще в советское время — студенческой подработкой по шитью и продаже вельветовых джинсов. Потом был большой и важный опыт руководящей работы. Но не «в комсомоле» и не «завлабом», как у многих предпринимателей, развернувшихся после перестройки, а, как теперь сказали бы, «на земле» — на Крайнем Севере, начальником участка. Вспоминая те годы, Кружков вздохнул одновременно с ностальгией и с облегчением. Ох, какой это был жестокий опыт! Ему не исполнилось двадцати пяти, когда он приехал на свой участок, на ту мшистую вырубку, где разгружали оборудование, в кабине грузовика, это самое оборудование волочившего. Дорога петляла среди бескрайней тайги, потом между болот, потом опять по лесу. Кружков смотрел в окно кабинки и ждал, когда пейзаж приобретет более приятные черты. Но этого не случилось. Выйдя из кабины, он увидел заболоченную мшистую поляну, тучи гнуса, услышал мат из толпы недавних зэков, разгружающих машину… Вчерашний студент понял во что ввязался и первое движение было — на той же машине вернуться на станцию. Однако он сумел остановить свой порыв: мрачная природа была так загадочна, в матерящихся и не обращающих на него внимания грузчиках чувствовалась такая сила…. Он решил, что не сбежит, преодолеет. Он знал, что есть у него и упорство, и ум, и интуиция, и умение ладить с людьми.
Да, там было очень трудно. И, пожалуй, вспоминая те годы, можно найти затаивших на него обиду. Всякие были случаи, и неординарные условия. На тяжелую работу в глухой тайге или на болотах завербовались люди, не сумевшие устроиться в более благоприятных для жизни местах. Часто пьющие и уж точно, не желающие подлаживаться к начальству. Много было недавно освободившихся заключенных. И ситуации там были неординарные: прокладка труб — дело не только непростое, но и опасное. Сколько раз он стоял на краю пропасти: и в тюрьму можно было загреметь, и на строительстве погибнуть. На северном нефтяном производстве аварии происходили нередко, да и недовольство распределением премий высказывалось, помнится. Он старался во все вникать сам, брал ответственность на себя, при особо опасных работах присутствовал лично. Рабочими это ценилось, но ведь на всех не угодишь. С тех пор прошло пятьдесят лет. Что ж, может, и оттуда след тянется, но уж очень давний, тут трудно предполагать.
Кружков опять вспомнил своих «подозреваемых».
Они вошли в его жизнь много позже. Жени с Владиславом в семидесятые и на свете не было, Гена был школьником… Нет, не могут быть нынешние неприятности отголоском первых его рабочих лет. А в последующие годы?
Когда в начале девяностых начался «большой хап», Петр Алексеевич уже имел связи как в бизнесе, так и среди чиновников, и легко мог претендовать на участие, однако предпочел остаться в стороне. Это было осознанное поведение: Кружков, получивший к тому времени значительный опыт предпринимательства, не верил, что открытое присвоение за гроши и последующее разворовывание государственных предприятий пройдет для участников гладко. Это было понимание не на уровне ума, а на уровне интуиции. «Сколько веревочке ни виться, а конец будет» — говаривала его бабушка, крестьянка из селения Малая Грибановка, и эта народная мудрость впечаталась в подсознание ребенка. Так что — Кружков прервал «размышления на заданную тему» и усмехнулся. — музейщик Муркин (дай ему Бог скорейшего выздоровления) не совсем прав: не только долбаным (кстати, что означает это обидное слово?) но даже и просто олигархом он не был никогда. Но кто ж это понимает — люди поверхностно судят. Может найтись обиженный и в эти годы, даже и в нынешней его фирме может найтись обиженный, хотя ведет он дела насколько можно честно, старается подчиненных не обижать. Правда, кричит на них иногда, но это ж не повод… Он погрузился в мысли о недавних событиях: ссора с Муркиным, пропажа креста, взрыв. Неужели это все сделано для того, чтобы наказать его за какой-то давний грех? «Что же сделал я за пакость, / Я, убийца и злодей…» — зазвучали в голове знакомые с юности стихи, и Кружков улыбнулся: сегодня почти всю свою жизнь в мыслях прокрутил, нашел много и нехорошего. Но все ж нет — не убийца и не злодей. Скорее всего, эти криминальные события не с ним связаны и ребята его — Женя, Владислав, Геннадий — не причем здесь.