Не расстались они и после смерти. Княгиня Тенишева умерла от болезни сердца весной 1928-го. Ее похоронили на старом кладбище в Ла-Сель-Сен-Клу, недалеко от Вокрессона. Оставшиеся трое сохраняли Малое Талашкино в том виде, каким был этот дом с садиком при жизни Марии Клавдиевны. В ее кабинете не трогали ничего — это была комната ее памяти. Лиза, сопровождавшая княгиню с детства, была похоронена в той же могиле в 1936-ом году. Самая давняя, еще до Лизы, подруга Тенишевой, Святополк-Четвертинская, Киту, умерла в 1942-ом. Василий Александрович Лидин, оставивший ради Талашкина успешную музыкальную карьеру в Петербурге, человек, на котором в Талашкине (и Большом, и Малом) многое держалось, похоронил и Киту рядом с подругами, в ту же «тенишевскую» могилу. И себя завещал там похоронить. Это было последнее, что он организовал. В одиночестве он оставался недолго — пережил Киту всего на полгода.

Кристина замолчала и отложила бумаги, с которых читала свой текст.

— Кристина, какая ты молодец! — воскликнула Шварц. — Так все и было, я уверена.

— Моя жена не только красавица, но и умница, — добавил Витя. — Эх, Костя не дожил! Ему бы понравилось.

— Кристина, вы очень точно описали жизнь «талашкинского ближнего круга» в эмиграции. И детективную историю лихо распутали. Прекрасный из вас выйдет экскурсовод. — вставила Таисия Кирилловна.

— Тенишеву я теперь поняла, спасибо Кристине, — добавила Шварц. — Но вот Базанкур остается загадкой. — интересно, как сложилась ее жизнь после революции. Тася, об этом можно почитать где-то? — обратилась она к институтской подруге.

— Да, конечно, — кивнула Волохова. — Я именно этим занималась все лето. В различных источниках о ней есть сведения. Я попыталась свести в одно место, может, потом опубликую.

— Как бы хотелось узнать! — воскликнул Кружков.

— Ну, могу и сейчас прочитать, — согласилась сотрудница музея. — Текст не очень большой.

— Прочитайте! — обрадовались все. И Таисия Кирилловна начала

Ленинград. Последние годы жизни Ольги Базанкур

Начавшиеся в Петербурге после ее последнего возвращения из Талашкина большие события не сильно пошатнули положение Ольги Георгиевны. Конечно, опять пришлось поволноваться, пережить недостаток еды и очереди — привезенных из Талашкина продуктов хватило только на одну зиму… самую страшную, впрочем. Но позже, со временем, ее обстоятельства даже улучшились. Школу, конечно, переименовывали, меняли программу, однако работа у Базанкур была стабильная, она приспосабливалась к обстоятельствам — иногда ругаясь и чертыхаясь, но приспосабливалась. Свойственная ей энергия наконец-то была востребована. Новаторство в преподавании теперь поощрялось, и увлеченная искусством Базанкур стала проводить для своих учеников уроки-экскурсии по Ленинградским музеям, а в школе создала кабинет истории и литературы с картинами, картами и диапозитивами. Это было в духе времени и очень прогрессивно. Ей дали комнату в той же квартире, что она снимала раньше, на Фонтанке. Конечно, площадь сократилась, в квартире теперь она жила не одна, зато это было ее собственное, а не съемное жилье, она больше не зависела от хозяев и платить приходилось совсем мало. Коммуналка была всего на две семьи, большой дружбы не возникло, но обходилось без ссор. И соседи, и коллеги в школе к Ольге Георгиевне относились с уважением. Прислуги теперь у нее не было, но и это не напрягало. Раньше этих бестолковых девушек требовалось всему учить, приглядывать за ними, они у нее постоянно менялись. Ольге Георгиевне оказалось проще делать все самой, поскольку была она аккуратна, собрана, дисциплинирована и работы не боялась. Она по-прежнему проявляла много энергии. Ее деятельность была востребована как никогда. Уже в 1918-19 годах она, кроме школы, служила научным сотрудником и экскурсоводом Павловского дворца-музея, это увлекало ее даже больше преподавания. Открылась возможность учебы, и Базанкур не преминула ею воспользоваться: она поступила учиться в Институт истории искусств. По окончании института стала научным сотрудником Художественного отдела Главнауки, водила экскурсии по Эрмитажу, Павловску, Детскому Селу. В 1929-ом году она ушла из школы, получала пенсию, но продолжала служить в Гороно и в библиотеках. Дело не только в деньгах — ей было интересно. Ольга Георгиевна с 1921 года совершенно бесплатно, на общественных началах, работала в разных библиотеках: составляла каталоги на иностранных языках. После выхода на пенсию оформилась на работу библиотекаря уже официально, с зарплатой. Она стала сотрудницей Русской Национальной Библиотеки, в прошлом Императорской. Как и раньше, много писала, в том числе и для научных изданий.

Вспоминала ли она Талашкино? Конечно, вспоминала. Талашкино оставалось одним из лучших впечатлений ее жизни. Спина у нее по-прежнему болела часто. Один раз, в начале тридцатых, профсоюз выделил ей путевку в санаторий в Алуште. Там было хорошо, но не так, как в Талашкине. «В Талашкине было лучше, — думала Ольга Георгиевна, бродя по набережной. — Ну что за отдых, если нас в комнате трое? Я не могу даже дневник вести — соседки мешают разговорами». Спина, однако, после санатория некоторое время не болела.

Марию Клавдиевну Тенишеву она вспоминала по разным поводам. Интересовалась судьбой Скрыни. Базанкур поддерживала связи с некоторыми из бывших помощников княгини — в частности, с Барщевским, которому княгиня поручила «Русскую старину» перед своим отъездом. После революции он был назначен официальным хранителем музея и старался спасти что мог, но мог он мало: экспонаты рассылались в другие музеи, развозились по разным городам страны, а в здании, построенном Тенишевой специально для «Русской старины», разместилась местная картинная галерея. «Тут и сама княгиня не спасла бы!» — думала Ольга. Она тоже переживала гибель тенишевской Скрыни — то и дело ее посещали мысли типа: «Хорошо, что Мария Клавдиевна не видит, она бы не пережила…». От Тенишевой писем Базанкур не получала, но в первые годы эмиграции доходили слухи, что обе княгини живы и Мария Клавдиевна по-прежнему делает эмали. «Как то ее воспоминания? — думала Ольга. — Сохранились ли?».

Она помнила огромный светлый кабинет, листки машинописи, с которых она читала Марии Клавдиевне, сидя в мягком кресле возле журнального столика, их разговоры в промежутках между чтением… «Вряд ли теперь уже эти воспоминания будут опубликованы. Да скорее всего, они и пропали при переездах. Как жаль!». Она жалела, что не выпросила у княгини экземпляр для себя — уж она бы сохранила. Но такая просьба была немыслима, Мария Клавдиевна, скорее всего, отшутилась бы, а могла и рассердиться.

Искусствовед, научный сотрудник, писательница Базанкур тщательно хранила все документы и фотографии, касающиеся Тенишевой, которые ей удалось раздобыть, при случае добавляла новые. Больше она ничем помочь княгине и ее делу не могла.

Базанкур знала и об аресте Надежды Рябушинской, ходили даже слухи, что она расстреляна. Ольга Георгиевна помнила самоуверенность Надежды Павловны, ее высокомерное поведение, но теперь ей было Надин только жаль. Очень жаль. «Может, и жива еще… — думала Ольга. — Все-таки врач везде нужен, и в лагере тоже. А мне казалось тогда в Талашкине, что совершенно никчемная, излишне самоуверенная вследствие богатства семьи девушка. Как можно ошибаться! Как я ошибалась!». И она горестно качала головой.

Впрочем, предаваться печали и воспоминаниям, а тем более, угрызениям совести у нее времени не оставалось. Выйдя на пенсию (то есть уйдя с преподавательской работы, прочих-то у нее даже прибавилось), Ольга, кроме статей и рассказов, начала писать научно-популярные книги по истории для издательства политкаторжан. Написала три книги, но издать успела только одну, так как издательство прекратило деятельность.

Летом 1940-го с Ольгой случилась беда.

Поднимаясь по библиотечной лестнице к месту службы, она оступилась и упала, сильно ушиблась головой. Более месяца пришлось проваляться в больнице, со службы ее уволили. Теперь она проводила почти все время дома. Ничего не делать Ольга Георгиевна не могла. Она писала статьи в журналы, а также занялась приведением в порядок своего архива. Архив и так содержался пунктуальной Базанкур в порядке, но теперь она решила передать его на Госхранение, а перед тем следовало все еще раз пересмотреть и разобрать. Оказалась, что это увлекательнейшая и порождающая много эмоций работа.

Ольга Георгиевна сидела одна в своей комнате. Голова после падения часто болела. Ленинградский октябрьский пейзаж с темной от сырости набережной, со свинцовой рябью Фонтанки сразу за оградой, заглядывал в окно, маленький чайник грелся на спиртовке, Ольга Георгиевна отхлебывала чай из старинной чашки (она умела бережно сохранять вещи, и чашка была очень давняя) и перечитывала свой архив.

Много материалов касалось Тенишевой. Здесь были талашкинские дневники Ольги, сейчас она перечитала их со смешанным чувством: и умилительно, и стыдно за себя. Как она самоуверенно судила обо всем! Как строго осуждала! Может, вырвать страницы? Она вспомнила любимые строки Пушкина «И с отвращением читая жизнь мою,/ Я трепещу и проклинаю. /И горько жалуюсь, и горько слезы лью, /Но строк печальных не смываю» и оставила Дневник среди других своих бумаг полностью.