— А почему она ушла от вас? Ведь вы ей, наверно, неплохо платили? И относились к ней, помнится, хорошо… — поинтересовалась Тенишева.

— Да, неплохо. Она жила на всем готовом плюс получала приличное жалованье. Она говорила, что хочет собрать денег на покупку дома в Англии. Когда увольнялась, сказала, что соскучилась по родине, что ей теперь хватит на маленький домик в Йоркшире.

— Что ж… Разумно, — кивнула Четвертинская — Вера, ты хочешь рассказать, что она пригласила тебя в этот домик, когда ты была в Англии?

— Нет у нее никакого домика! Попала мисс Роджерсон, как кур в ощип! Это она мне и рассказала. — Вера оживилась. — Слушайте, что с ней случилось! И ты, Мери, имеешь к этому непосредственное отношение!

— Заинтриговала, Вера… — ответила Тенишева. — Я виновата в какой-то неудаче мисс Роджерсон? Мы навострили уши! А где ж ты там ее увидела! И узнала через столько времени… Я рассеянная, я бы вряд ли узнала…

— Да, хотелось бы услышать подробности. — Вставил Лидин. Его и впрямь заинтересовала эта история. — Особа была абсолютно бесцветная, музыкой не припомню чтоб интересовалась. Неужели она на лекцию пришла?

— Представьте себе, пришла на лекцию! И не ради музыки! Специально, чтобы меня увидеть… Но я, конечно, не узнала бы ее — столько времени прошло, да и не ожидала встречи. Она сама после лекции подошла и представилась, тогда уж и я ее узнала.

— Молодец какая… — задумчиво отметила Тенишева. — Помнит Россию, интересуется русской культурой…

Вера улыбнулась не без ехидства.

— Русской культурой интересуется, конечно. Вернее, раньше интересовалась, о чем теперь сожалеет. Об этом у нас и разговор был.

— Совсем вы нас заинтриговали…. — вставил Лидин. — Он даже забыл о своих обязанностях прислуживать гостям. Уже пора было менять блюда, нести приготовленное Лизой из кухни, а он сидел за столом и слушал. Лиза, заглянув в столовую, увидела этот беспорядок, однако со свойственной ей чуткостью не стала беспокоить Василия Александровича, а сама начала собирать со стола использованную посуду.

— Сейчас все расскажу. — улыбнулась Вера Сергеевна. — я уже упомянула, что мисс Роджерсон служила у нас несколько лет и откладывала жалованье на покупку дома у себя на родине. Так вот: с домом ее обманули! Она осталась без дома и без денег, живет у дальних родственников из милости — ну, вроде няни, а может, просто приживалка. Именно ради того, чтобы избежать подобной старости, она в свое время отправилась гувернанткой в далекую и холодную страну.

— Она просила тебя вновь взять ее на службу? — усмехнулась Мария Клавдиевна.

Вера тоже усмехнулась.

— Хорошая шутка, Мери. А если серьезно: во-первых, она понимает, что это теперь невозможно, во-вторых… во-вторых, она испытывает сильное чувство вины.

— Мисс Роджерсон испытывает чувство вины?! Или даже так: мисс Роджерсон испытывает чувство? — Екатерина Святополк-Четвертинская рассмеялась. — Я ее помню как «ходячую невозмутимость» — невозмутимость в сочетании с невозможностью выйти за рамки приличия не покидали ее никогда! Нет, что ни говорите, а проявление чувств… тем более, чувства вины — это не про мисс Роджерсон.

— Да, Екатерина Константиновна, это звучит странно, — согласился Лидин. — Она и мне казалась какой-то законсервированной. Вера Сергеевна, а почему она испытывает перед вами чувство вины? Она у вас что-нибудь украла?

— Скорее, перед Мери, — быстро ответила Рябушинская и посмотрела на Тенишеву лукаво. — А об остальном вы, Василий Александрович, правильно догадались — даже удивительно до чего правильно. В один из наших приездов в Талашкино, она украла из коллекции Мери ценную вещь — какой-то старинный крест, приобретенный для Скрыни. Говорит, что у меня должно быть фото, но я, конечно, не вывезла эти фотографии, а так не помню. Рассказала, будто бы Мери показывала нам вещи из коллекции, мы фотографировали, а она потом проникла в дом через балкон и украла этот крест. Странно, что Мери не заметила пропажу. Я честно сказать, этот крест не помню. Мери, ты не помнишь?

— Возможно, я помню, — Рерих очень оживился. — Однажды, когда я был в Талашкине, Мария Клавдиевна показывала гостям несколько вновь приобретенных вещиц для музея, и там был интересный крест: тринадцатый век, отделан драгоценными камнями, и нанесен рисунок эмалью. Я потом не нашел его в музее, но спрашивать не стал: мало ли почему хозяйка решила не выставлять. Ценность его была, конечно, высокая.

Тенишева, пока он говорил, кивала головой:

— Да, да, Николай Константинович, не выставляла, потому что именно этот крест вскоре после показа пропал!

Вера Сергеевна подняла брови:

— Мери! А почему ты не сказала о пропаже… Вот бы посмеялись!

— Не помню уже, — пожала плечами Тенишева. — Кажется, говорила. Да мало ли куда он закатился. Булька мог укатить. — Тенишева погладила сидевшую у ее ног собачку и задумчиво помолчала. — Так значит, все же мисс Роджерсон… взяла? Это хорошо, что она созналась, теперь вещица окажется нам очень кстати. Кажется, наши дела начинают налаживаться, — сказала она наконец и весело посмотрела на Киту, более всех заботящуюся о материальном благополучии семьи.

— О нет! Вернуть она не может. Там совершенно душераздирающая история. Диккенс! Чистый Диккенс! Она бедствует, а мне свою историю рассказала, потому что что видит перст судьбы, наказание свыше за свой проступок. — Вера Сергеевна говорила с воодушевлением: было очевидно, что история всех заинтересовала. — Мисс Роджерсон долго рассказывала, но я постараюсь покороче. В общем, она хотела купить дом. Жалованье почти все откладывала. И этот артефакт должен был существенно дополнить уже скопленные ею средства для покупки. Но ее обманули! Она нашла подходящий дом в западной части страны, оформила сделку, внесла огромный залог (почти все имеющиеся деньги), а остаток суммы должна была уплатить после продажи креста. Она не имела опыта продажи антиквариата, и ее познакомили с американцем, занимающимся скупкой. Он предложил хорошую цену, дал расписку. Но, получив вещь, обманул! В общем, бедная мисс Роджерсон оказалась в ужасном положении: залог уплачен, а внести остаток не может, нечем. Если коротко, у нее от расстройства случился инфаркт, она чудом выжила, но залог пропал и она осталась практически без денег. Живет с тех пор у родственников — приживалка, в сущности. Именно этой участи она боялась. — Вера повернулась к Четвертинской. — Вы неправы, что она не умеет чувствовать! Хотя раньше я ее такой тоже никогда не видела. Она плакала, когда рассказывала. Раскаивается, просит прощенья у Мери. Считает, что Бог ее наказал. –

Слушали Рябушинскую очень внимательно.

— И правда, грустная история, — согласилась Екатерина Константиновна. — Но, с другой стороны, получила что заслужила. Жаль, что она не может вернуть Мане ее вещь!

— Вера, если еще раз ее встретишь или можешь ей написать, скажи, что я простила. Пусть не переживает, — откликнулась и Тенишева.

— Какая грустная история… — включился в разговор Оболенский. — И, главное, жаль, что не может вернуть. Вещь ведь, наверно, дорогая, сейчас пригодилась бы…

— А где ж этот крест теперь, вот интересно… — отозвался и Рерих. — Я много бывал в музеях в США, он мне не встречался. Мне кажется, я бы его узнал или хоть отметил сходство.

Тенишева вздохнула.

— Возможно, на переплав отправили… Сколько я таких вещиц спасла от переплава… А этот крест не уберегла!

— Не обязательно расплавили. Может быть, он в частной коллекции где-то. — возразил Рерих.

— Ну, кто ж его будет искать, если даже и цел! Америка большая, да еще увезти в другую страну могли. Или переплавить. Найти практически невозможно, — сказал Вячеслав.

— Не расстраивайтесь, Мария Клавдиевна! — откликнулся и Оболенский. — Это не самая большая потеря. Сколько мы всего не уберегли!

Когда гости разъехались, четверо посвященных — Тенишева, Четвертинская, Лидин и Лиза Грабкина — еще долго вспоминали лето 1909 года: утренние труды и заботы, вечера в гостиной, поездки на заливные луга, пропажу креста, свои переживания той поры…

— Как хорошо, Маня, что мы не выказали никакого недоверия никому. И вообще не рассказывали, не беспокоили гостей этой загадочной пропажей… А ведь помнишь, я, глупая, даже Ольгу Георгиевну в какой-то момент заподозрила… Позже, когда лучше познакомились, уже понимала, что она не могла этого сделать. Но тогда она первый раз приехала, и мы ее хорошо не знали. — Киту говорила извиняющимся тоном, ей было стыдно за прошлую свою глупость, за то, что могла еще хуже беды натворить. — Это просто счастье, что ты меня вовремя остановила и не позволила проявить недоверие

— А про мисс Роджерсон мы тогда даже и не вспомнили! — воскликнула Лиза. — И не подумал на нее никто! Она все так незаметно делала и всегда казалась такой приличной… Как же она на балкон залезла? Вот неудобно-то ей было ногу в юбке задирать! И я не увидела…

— Да… Век живи, век учись. Плохие мы оказались Пинкертоны. — присоединился и Лидин.

— Бедного Бульку заподозрили! — воскликнула Мария Клавдиевна, и все стали смеяться.

Вспоминать 1909-ый год было приятно. Они редко такое себе позволяли. Но в тот вечер расслабились по полной. В новых, более тяжелых условиях взаимная привязанность этих четверых еще укрепилась. Свой прежний уклад они сохраняли сколько могли. Пожалуй, это стало для них главным в жизни. Тем, на чем жизнь держалась.