– Нет, мне нужен пункт прибытия.

– Короче, так: вези нас куда-нибудь на сорок баксов, а затем строго обратно. И пока едешь, подними, пожалуйста, свое окошечко и включи погромче радио.

Дядя-сикх, по всей видимости, решил, что деньги того стоят, и сделал, как его попросили. Кристина откинулась на сиденье и после пары фальстартов рассказала мне все, что с ней произошло до того, как она появилась в больнице.

Я слушал, стараясь не перебивать.

Запаса наличности нам хватило на полчаса – чего, впрочем, оказалось достаточным, чтобы Кристина повторила те фрагменты рассказа, поверить в которые мне было сложнее всего. Я также убедился в том, что моя девушка хотя бы наполовину, но верит тому, что поведала ей в парке Лиззи. Последние пять минут я сидел в молчании, глядя в окно на размазанный неон вывесок и свет фонарей, струящийся по стеклу подобием ярких дождевых капель, только почему-то горизонтальных. Сфокусироваться на этих или других отражениях в стекле было не так-то просто: смутными силуэтами через эту призму просвечивали люди, что шагали по тротуарам, маячили у подъездов и сидели на скамейках. Люди, которые всегда там: идут туда или обратно, бросают взгляды с боков или с тыла, люди, идентичность и род занятий которых тебе никогда не установить и которых на самом деле, в своей сокровенной глубине, ты наделяешь реальностью не больше, чем тени птиц, что пролетают сверху.

Да, они, безусловно, что-то собой представляют. Но что здесь реального, такого же осязаемого, как вы или я? Я не мог взять в толк, как рассказанное сейчас Кристиной может пригодиться практически, хотя, опять же, почему бы и нет? Было время, когда я не понимал, как смогу жить в мире, где больше нет в живых моего старшего сына, где я могу смотреть на женщину, что была мне женой, и видеть в ней совершенно постороннего, чужого для меня человека. Или как я могу жить за пять тысяч километров от Тайлера, моего оставшегося мальчика, которого не видел уже год и понятия не имею, как он сейчас выглядит в свои шесть, будучи теперь старше, чем когда-то Скотт. Казалось невозможным, что я могу найти или предпринять шаги, которые бы вывели меня из прежней реальности к реальностям новым, нынешним, не сломив меня посередине пути. Дела и события у меня шли совсем не так уж гладко, за исключением разве что того, что мне принципиально удавалось уцелеть. И однажды, проснувшись утром, я понял, что этот новый мир, в котором я жил и живу, реален, а значит, реальным должен быть и я.

Значит ли это, что прежний мой мир был не реален? Что реальность, в которой по земле ходили Скотт или моя мать, незаметно подошла к той черте, где она пребывает сейчас? Ощущения, что она отмежевывается по времени, что ее от меня отводит просто вереница неких растянутых во времени событий, не было. А ощущалось, что она по-прежнему существует на той стороне, за стеклянной, неимоверно толстой стеной. По ту сторону моего мысленного взора я различал землю, и иногда в какой-нибудь минорной фантазии или сновидении она, казалось, становилась ближе. Словно бы, изливая душу и имеющуюся у меня эмоциональную энергию в те тени по ту сторону живого и неживого, а также правдивого и неправдивого, я тем самым непроизвольно ее приближал, и она оказывалась гораздо ближе, чем я думал. В сущности, настолько близкой, что ее можно было счесть реальной.