Кэтрин почему-то никак не могла уйти с этого пятачка, из этого скверика, хотя и отдавала себе отчет, что пора возвращаться обратно в Челси, к своей жизни. К тому же нынче вечером надо быть в форме: Марк придет с работы усталый. Вечно он на работе, вечно занят! Работа словно стоит у него за спиной и давит, давит на плечи. Так что опять надо будет с ним нянчиться, лелеять, приглядывать, а возможно – если он снова примет лишку – и приободрить, заверить, что у него все в порядке.

Хотя неизвестно, все ли там у него хорошо. Если уж на то пошло, ей этого никто не обещал. Миссис Уоррен вспомнилось, как она приехала в свое время сюда, в город, с твердым убеждением, что станет журналисткой, что когда-нибудь читатель, взяв в руки «Нью-Йорк таймс», обнаружит под колонкой ее имя. Что статьи у нее непременно будут острыми, злободневными, разоблачительными. Но этого не произошло. На первых порах она действительно к этому стремилась, но мир неизменно отражал все ее устремления с благодушием бесконечно более сильного спарринг-партнера, и все сильнее довлела над ней неторопливая, но нескончаемая череда текущих событий и нужд. Как там сказано в какой-то книге: «В битве с реальностью всегда предлагайте подержать у реальности пальто».

И вот однажды Кэтрин проснулась с осознанием, что она теперь мать, а не пулитцеровский номинант, и решила быть такой прекрасной матерью, что другим и не снилось.

Нынче она уже и не помнила, чего именно хотела, да ей и дела до этого не было. В самом деле, что толку? Мечты должны поддерживать и помогать, а не вызывать тягостных мыслей. Отбрасывать то, что больше не приносит пользы, у Кэтрин получалось традиционно хорошо. Этот подход был единственно лучшим, взрослым, благоразумным, а быть взрослой и благоразумной ее тянуло с самого детства.

По крайней мере, это миссис Уоррен помнила. Но при этом не вспоминала (быть может, из-за чрезмерной глубины, на которой эти воспоминания залегали) тех вечеров, когда люди, от которых она ждала достойной себя любви, поступали неподобающим образом. Никогда она не припоминала – кроме как в виде бесформенной, но жгучей неприязни, которую испытывала к работам некоторых художников-прерафаэлитов, – того, как во время этих своих невзгод сосредотачивала взгляд на одной репродукции. Там была изображена молодая женщина в бархатном красном платье, задумчиво держащая фиолетовую чашу у окна, за которым вдали виднелись корабли. Это была высокая стройная особа с темными волосами и изысканно-бледной кожей. Вид у той молодой красавицы был кротким и задумчивым – вид друга, который не допустит, чтобы с тобой произошло то, что происходит.