<…> Начался третий этап моей жизни в Лудзе без родных, без брата. Папа сразу же пошел на работу в типографию по своей специальности — наборщиком. Заведующий коммунальным отделом горисполкома Астановский^[1443] предложил мне работу управдомом. 24 декабря я был официально оформлен. Одновременно я вступил в истребительный батальон по борьбе с бандитизмом при горотделе милиции. Начальником милиции был майор Фрицис Фридрихсонс ^[1444]. Комсомольцев в городе было мало. Мне выдали наган. Мое желание, цель были поймать и наказать всех тех, кто сотрудничал с немцами и убил моих родных. Это было начало моей трудовой и боевой жизни в Лудзе. Днем я работал в горисполкоме, однако в любой момент был готов по приказу отправиться на операцию.

Командиром группы истребков в Лудзе был Владимир Аглиш^[1445], а роту истребков во всем уезде возглавлял Яков Марон^[1446].

В январе — июне 1945 г[ода] из эвакуации возвращались беженцы. Многих из них я знал с детства. Я поставил перед собой задачу поселить их в дома, в которых они жили до войны. Эти дома были заняты как местными жителями, которые их получили от немцев, так и теми, кто отступал с немцами из России и остался в Лудзе. Меня поддержали в горисполкоме и прокуратуре. Так я, будучи управдомом и истребком, подготовил предупреждения и сам поручил всем так называемым захватчикам освободить в течение 24 часов занимаемые ими полученные во время немецкой оккупации дома. В случае невыполнения распоряжения в указанный срок они будут выселены принудительно с наложением штрафа.

Конечно, с 1944 до 1946 г. у нас, эвакуированных и вернувшихся, у семей и родственников погибших, была огромная привилегия: нас защищал закон, нам доверяли больше, чем тем, кто был в оккупации. У нас же была ненависть к гражданам, которые прямым или косвенным образом получили какую-либо выгоду во время фашистской власти. У меня была злость и чувство мести: пусть наступит страдание для тех, кто воспользовался расстрелом евреев. Неоднократно встречал незначительное сопротивление, но на моей стороне был закон. <…>

Утром 9 мая 1945 г[ода] старший лейтенант Семка Астановский, работники милиции, истребки, услышав приказ Сталина о победе над фашистской чумой и об окончании Великой Отечественной войны, побежали с автоматами, пистолетами, что у кого было, на берег озера у мостика и начали стрелять в воздух, дали салют, обнимали друг друга, целовались; собрался народ, танцевали, пели, организовали бесплатное угощение, даже была бочка пива. Этот день Победы ждали долго и не жалели ничего, даже себя. Казалось, что особенно евреям была спасена жизнь. В Лудзенской синагоге молились за чудо Победы, которое хоть поздно, но пришло и Гитлер мертв. Мне казалось, что моя клятва, которую я дал 27 июня 1941 г[ода], сидя в бочке из-под соленых огурцов, прячась от бомбежки, исполнилась. Всевышний услышал ее. Т. е. я поклялся произносить проклятия на Гитлера при любом разговоре с кем-нибудь в случае спора или какого-нибудь несогласия. Это происходило так. Как только, что-то не так, я говорил: «Аф Хитлер коп. Зол эр нор гихер пейгерен фар але цорес. Вос эр хот онгетон фор иден»^[1447]. Наконец, это сбылось. <…>