— В девяносто первом после свержения Завгаева в Чечне воцарился Дудаев. Ельцин ввел чрезвычайку. Но Верховный Совет с Хасбулатовым ему воспрепятствовали…

— Понятная загогулина, — вмешался в диалог жены И ван Михайлович. — Ельцин на эти козни плюнул и умыл руки — делайте, что хотите. И сделали… Чеченец Хасбулатов и русский Яров «сварили чеченскую кашу» в дерьме отравы…

— Размазни они, не умели отследить передачу оружия Дудаеву и расследовать факты грандиозной аферы с чеченскими авизо, — продолжала Лидия Игнатьевна. — Увы, серо-мертвый суховей политики сдул Хасбулатова на нары, а в «Белом доме» в октябре девяносто третьего сожгли все компрометирующие документы. Единственным носителем информации о тайных пружинах чеченской войны остался Юрий Яров. Боже мой! Но мы-то знаем, что руку приложил для внедрения в Грозный «своего чеченца» Сергей Филатов. Вот шельмец! Кого же он приютил? Вознес к небесам Автурханова и Хаджиева, и Завгаева. Не обошлось и без Павла Грачева. Знаю я их, все они одним миром мазаны! Лучший маршал всех времен и народов переоценил себя. И, конечно же, Борис Ельцин. Один из ближайших президенту людей восемь раз перед вводом войск готовил его встречу с Дудаевым. Но барин снизойти не мог до гордого горца… И полетела жизнь на Кавказе военным кувырком!..

— Ничего, матушка, сенсационного ты нам не изрекла, — шпынял репликой Иван Михайлович.

— А разоблачить бы надо наших чеченских друзей Доку Завгаева, который в самой первой и радикальной декларации Чечни забыл упомянуть Россию. А сейчас клянется ей в любви! И председатель Чечено-Ингушетии Межаков, сбежавший после разгрома здания КГБ Дудаевым и осевший в ФСК, руководивший федералами в Буденновске. Всемогущий тогда близкий родственник Олег Сосковец перевел его в таможню. И бывший председатель правительства Чечни Сергей Веков вяжет нити российской таможни… Вот такие чеченские переделки!

— Фантастика! Ты нас сразила, мать! — воскликнул Иван Михайлович. — Пожалуй, кое-что утрясется у нас после того, как отклацается судьбина главного Сизифа…

…Отец и сын допивали уже второй чайник.

— Соскучился я по домашнему быту, батя. Заела меня больничная койка… Ну, мочи нет, как соскучился, — подку-пающе серьезно признался отцу Игорь. — Давненько мы с тобой политбеседами друг друга не потчевали. У меня уже язык затупился: нет орехового бруска, о который я мог бы его поточить…

— Это, я, значит, я, брусок? — неосторожно вырвалось у профессора.

— Угадал, папаня, — обрадовался сын. — Верно, мой язык — нож, твоя голова — крепкий орех. Ореховое дерево, правда, более добротный материал…