ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТКА И РЕЖИМ ГЛАСНОСТИ НАКАНУНЕ ПУБЛИКАЦИИ ПИСЬМА НИНЫ АНДРЕЕВОЙ

Вплоть до осени 1987 года инициатива в перестройке принадлежала коалиции реформаторов вокруг Михаила Горбачева, включавшей Егора Лигачева, Николая Рыжкова, Виктора Чебрикова, Эдуарда Шеварднадзе, Александра Яковлева, а также большую группу советников и экспертов. Игроки вне и внутри команды могли поддерживать, адаптировать на свой лад или не доверять новым инициативам, но не могли публично критиковать лидера. Ряд экономических реформ, проводившихся в рамках политики «ускорения» в 1985–1987 годах (сухой закон, борьба с нетрудовыми доходами, легализация ИТД – индивидуальной трудовой деятельности, инвестиции в машиностроение), был реализован без видимого сопротивления. Они дали краткосрочный, затухающий экономический рост в сочетании со снижением доходов, увеличением расходов и ростом долга[964].

Аппаратная конкуренция за управляемую гласность и ее границы

В первые годы Лигачев, Яковлев и Горбачев единодушно призывали к большей гласности и открытости, в том числе к честности в отношении к прошлому. Для большинства в команде реформаторов, включая второго секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева или главного редактора «Советской России» Валентина Чикина, гласность представлялась инструментом борьбы с узкокорыстным «бюрократизмом» и служила обоснованием необходимости реформ. Александр Яковлев, на тот момент член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, ответственный за вопросы идеологии, информации и культуры, имел гораздо более радикальные взгляды. Он видел гласность как инструмент трансформации политической системы в сторону двухпартийной социал-демократии – через критическое переосмысление советской истории в контексте мирового опыта, с которым он был хорошо знаком как посол СССР в Канаде[965]. Эта аппаратная борьба Лигачева, по должности старшего в этом тандеме, и Яковлева, непосредственно курировавшего вопросы идеологии в должности секретаря ЦК, за оперативный контроль над идеологической повесткой и над главными редакторами ведущих средств массовой коммуникации расширяла спектр высказываемых в прессе мнений и публикуемых художественных произведений, но не отменяла контролируемого характера гласности.

Основной стратегией Яковлева, который сыграл наиболее значительную роль в расширении границ гласности, был личный патронаж главредов изданий, в которых точечно публиковались запрещенные произведения и смелые публицистические статьи, рассказывавшие о НЭПе, коллективизации и репрессиях, а также личной роли Сталина, Бухарина и других большевиков, имена которых еще недавно публично не упоминались[966]. Растущая популярность таких изданий, как «Огонек», «Московские новости», «Новый мир» и «Наука и жизнь», давала Яковлеву преимущество над Лигачевым, который не имел своих «золотых перьев» и пытался воздействовать угрозами и установочными встречами. Номера журналов, публиковавших ранее запрещенные литературные произведения, становились бестселлерами[967]. С лета 1987 года Егор Лигачев и официальные лица, ответственные за пропаганду и воспитание, стали высказываться против чрезмерного «очернения» истории[968]. При этом публикации, не согласованные с одним из двух курирующих идеологию членов Политбюро, в прессе не появлялись, ограниченные механизмами цензуры и самоцензуры. В это же время Александр Яковлев рекомендует отказаться от предварительной цензуры курируемых им изданий, встречая активное противодействие Главлита. Вокруг смелых публикаций разворачивалась борьба, в которой главный редактор отсылал цензора к отделу пропаганды ЦК Яковлева, а цензоры просили письменного разрешения КГБ[969]. Блюм представляет этот процесс как стихийную победу гласности, но описываемая логика – это аппаратная победа стратегии Александра Яковлева и доверенных главных редакторов. Неподдельный и массовый интерес читателей закреплял эту формировавшуюся гегемонию.