И вот я хочу спросить полномочный съезд – нация мы подонков, шептунов и стукачей, или же мы великий народ, подаривший миру бесподобную плеяду гениев? Мы в это время выслушивали приветствия г-на Дюрренмата и г-жи Холлмен. Извините все резкости моего обращения – в конце концов, я разговариваю с коллегами[946].

И вот я хочу спросить полномочный съезд – нация мы подонков, шептунов и стукачей, или же мы великий народ, подаривший миру бесподобную плеяду гениев?

Мы в это время выслушивали приветствия г-на Дюрренмата и г-жи Холлмен.

Извините все резкости моего обращения – в конце концов, я разговариваю с коллегами[946].

Переход от обращения в инстанции (или к их представителю) или к коллегам к обращению к рядовым представителям общества или сообщества (членам Союза писателей, гражданам и др.) произошел не внутри литературной среды, где люди теснейшим образом были связаны профессионально и даже в ситуациях протеста придавали большое значение статусам, так или иначе понятым, но в диссидентской среде – поскольку сам разговор о правах человека уравнивал всех граждан СССР (и других стран), субъектов этих прав.

Пик «подписантства» в области защиты прав произошел через полгода с небольшим, зимой 1968 года, достигнув, по подсчетам Андрея Амальрика, в общей сложности 738 подписей[947]. Ключевым письмом, написанным 11 января 1968 года накануне приговора на «процессе четырех» и вызвавшим письма поддержки и присоединения к позиции его авторов, Ларисы Богораз и Павла Литвинова, стало письмо «К мировой общественности». Оно было обращено не к инстанциям, а к людям; к людям не разрозненным, но составляющим общественность; к людям, уже исключенным из этого огромного безразмерного советского «мы», «вся советская общественность» и чем-то при этом объединенным, а кроме того, включенным, включаемым в мировую общественность:

…у нас двоих было ощущение, что нужен следующий этап, при котором мы обращаемся прямо, без каких-либо экивоков, – к общественности. Это было советское слово, которое широко использовалось в советской пропаганде – «общественность». ‹…› …было ощущение, что мы больше не можем обращаться только к советским органам, а только к каждому человеку внутри России и вне России[948].

…у нас двоих было ощущение, что нужен следующий этап, при котором мы обращаемся прямо, без каких-либо экивоков, – к общественности. Это было советское слово, которое широко использовалось в советской пропаганде – «общественность». ‹…› …было ощущение, что мы больше не можем обращаться только к советским органам, а только к каждому человеку внутри России и вне России[948].