Открытое письмо, переданное по радио или перепечатанное на машинке, создавало впечатление общности, которая могла существовать лишь на бумаге и в эфире: подписанты могли не знать, кто еще подписал письмо, под которым они поставили свою подпись[958], они могли отказываться позже от самой подписи или от сознательности этого поступка. Текст жил своей жизнью, отдельной от той, что происходила на собраниях в институтах, прорабатывавших подписантов, и для читателей самиздата важен был той общностью, которая на самом деле не существовала или же, напротив, была шире (см. описанный С. Чуприниным случай, когда подписи под одним и тем же письмом собирали дважды, во второй раз не привлекая «молодых, обоих членов семьи, перспективных ученых» и др. и снизив количество подписей с нескольких сотен до нескольких десятков[959]). Эти подписи под письмом оказывались результатом иногда действительно встречи (подписи, собранные во время «процесса четырех» непосредственно перед зданием суда), но чаще, если подписей было много, если письма начинали претендовать на бóльшую репрезентативность, – символической встречи, псевдовстречи и, напротив, символического разрыва людей, продолжавших в реальности существовать в едином пространстве, кругу, сообществе и т. п.[960]

Псевдовстречи согласившихся друг с другом по какому-то одному вопросу, отсутствие дискуссии с адресатом полемики (на практике и на уровне риторики открытых писем), не-встреча на едином, физически конкретном и ощутимом поле обсуждения поднятых в открытых письмах вопросов – вот характеристики того образа публичного поля (the public), которое создавалось открытыми письмами, в свою очередь возникшими из реальных дискуссий – в домах, на шумных днях рождения или в небольшом кругу (the publics). Если понимать публику как людей, видящих друг друга (Арендт[961]) и вступающих в открытый и для самих дискутирующих, и для зрителей обмен мнениями, готовых убеждать и быть переубежденными (Шмитт[962]), то открытые письма конца 1960‐х годов позволят нам говорить не о существовании публичной сферы, а о развитии различных ее признаков: письмо, собравшее несколько сотен подписей, может быть понято как совместное действие, но лишь как совместное действие, осуществленное не только вне процесса дискуссии, но и помимо открытой коммуникации.

«Дискуссий не было»: в конце 1960‐х годов их не было не только в смысле отсутствия разногласий внутри одного круга или смежных кругов по вопросам самиздата (оценка Павла Литвинова), их не было также и в том полемическом пространстве, которое создавалось открытыми письмами. Полемика с недостойными ее адресатами в открытых письмах диссидентского круга оказалась столь же номинальной, как и дискуссия в открытых письмах, широко публиковавшихся советскими газетами. В 1970‐е, с развитием эмиграции и появлением эмигрантских периодических изданий, открытые письма обретут больше возможностей для полемики внутри (бывших) единомышленников, сохранив при этом и тенденцию к декларативности, которая не предполагала поля для спора[963].