Этих расхождений мы не можем найти и в многочисленных интервью и воспоминаниях главного куратора идеологии КПСС помимо указаний на скрытое намерение Яковлева развалить СССР, которое Лигачев не разделял[1007]. Мы можем предположить, что второй секретарь действительно защищал советскую историю и социализм от очернения и поддерживал перестройку как борьбу с бюрократизмом. В этой перспективе надо было дисциплинировать рабочих, избавлять от коррупции и мобилизовать аппарат с помощью… демократизации и гласности. Иначе говоря, у этой группы не было других предложений о том, как воздействовать на систему, кроме уже реализованных, но была высокая приверженность символам и тому, что мы можем назвать советским «культом предков».

Таким образом, защита прошлого была не до конца артикулированным символом двух политических императивов: 1) ограничить радикальность реформ и 2) сохранять позитивный образ советского народа, сакральную коллективную идентичность. Второй императив звучал сильнее, первый был подспудным и открыто никем не озвучивался[1008], что отражало неготовность к содержательной защите сложившихся в СССР политических институтов. Лигачев чувствовал свою ответственность за это сообщество, тогда как Яковлев был к этому моменту глубоко разочарован и критически настроен к системе, в которой сделал карьеру и которую хорошо понимал. В этом, вероятно, заключалась «разница мировоззрений». Речь шла о чувстве принадлежности к (всегда воображаемому, а в социальном смысле вполне реальному) политическому сообществу, почитание которого для части руководства и населения носило квазирелигиозный характер, что отражалось в их языке. Так, Валентин Чикин за полтора месяца до случая Андреевой учтиво полемизировал с Михаилом Сергеевичем на эту тему и обращал его внимание на «кощунственные фразы» журналиста Льва Холодного, критикующего советское прошлое (курсив мой. – Т. А.)[1009]. В ответ на беспокойство Чикина Горбачев осудил погоню за сенсациями и призвал все стороны к ответственности. Журналы, курируемые Яковлевым, продолжали публикации о преступлениях прошлого и забытых именах. Критика вызывала массовый читательский интерес и раздражение части читателей и членов Политбюро. В марте 1988 года защита советского прошлого от кощунства получила символическую и аппаратную поддержку. До половины высшего руководства партии и, возможно, сходная пропорция читателей, разделявших религиозные чувства, услышали и поддержали этот тезис.

Лигачев между героической защитой СССР и частным мнением в рамках гласности