В предшествующий период в Политбюро сложилась атмосфера относительно свободных обсуждений, которая предполагала в том числе и несогласие участников. Два дня заседаний по делу Нины Андреевой сильно отличались от этой новой практики. Горбачев, Яковлев и Медведев в данном случае не предполагали и не допустили обсуждения – задача, по словам самого инициатора гласности, была добиться «полного единства» в этом вопросе. С учетом состава Политбюро на тот момент Егор Лигачев мог быть наиболее вероятным и влиятельным организатором оппозиции. И если до марта 1988 года основные политические разногласия возникали между Лигачевым и Яковлевым, Лигачевым и Ельциным, Лигачевым и Рыжковым, то письмо «Не могу поступаться принципами» свидетельствовало о том, что Лигачев, возможно, готов выступить и мобилизовать оппозицию против предлагаемой Горбачевым новой реформы. Заключение письма отсылало к речи самого Горбачева и прямо поднимало центральный вопрос о власти КПСС в момент, когда Горбачев принял решение перераспределить власть от КПСС к Советам и Съезду народных депутатов, переходить от назначений к выборам. При этом генеральный секретарь точно оценил жест своего соратника Лигачева и увидел в нем не только опасность, но и готовность принять точку зрения старшего товарища.

Горбачев решительно осудил статью как противоречащую новой политике ЦК, одобренной февральским Пленумом, и заставил каждого члена Политбюро выразить свою позицию, предварительно предъявив им эталон. Александр Яковлев выступил с развернутой критикой и впервые дал характеристику текста как антиперестроечного манифеста, затем Медведев, Шеварднадзе и Рыжков резко осудили статью. Медведев предложил дать оценку тексту в «Правде». Ни один участник не осмелился высказаться в поддержку «манифеста», объявив о своем противостоянии с лидером. Несколько человек признались, что статья им сначала понравилась, но теперь вопрос прояснился. Однако Лигачев, Громыко, Язов и Лукьянов выражали озабоченность слишком большой свободой печати и отстаивали свое право на личную позицию. Для Горбачева этого было достаточно: опасным было не особое мнение, а воля к власти и консолидация позиции группы вокруг любого вопроса против мнения лидера – оппозиция.

Дискуссия в Политбюро достаточно точно воспроизводила нормы Устава КПСС о единстве, оппозиции и свободе дискуссии, унаследованные от Х съезда ВКП(б). Политический язык участников был в этом отношении действительно общим, несмотря на фактический раскол, который они хорошо осознавали: «Нам нужно полное единство взглядов по этим вопросам» (Горбачев), «…по главным вопросам у нас не мнимое, а подлинное единство» (Лигачев), «…демократия и единство начинаются за этим столом» (Долгих), «Все мы политически согласны с оценкой статьи» (Никонов), «В этом составе Политбюро – абсолютное и полное единство» (Демичев), «Конечно, главное для нас – это единство, но не любой ценой. Только на принципиальной основе» (Шеварднадзе), «Единство должно быть не механическим, а на молекулярном уровне» (Бакланов), «Единство предполагает необходимость защищать свою позицию» (Лукьянов), «Политическое единство Армии обеспечено руководством Компартии» (Язов). После двухдневного марафона по принуждению к единству Михаил Горбачев мог подвести итог: «Думаю, разговор нас сплотил»[1019]. При этом в воспоминаниях Горбачев пишет об этом эпизоде так: «…еще раз выявился эфемерный характер солидарности руководящего синклита. В рассуждениях некоторых коллег проскальзывали ностальгия по старому, внутреннее несогласие со многими нашими новациями. Некоторые уже не шли в ногу, а тащились через силу, усмиряя в себе „ретивое“, лишь бы не оторваться от власти, связанных с нею благ. Но так, конечно, не может продолжаться до бесконечности. Раскол неизбежен. Вопрос лишь – когда?»[1020]