Неустойчивое развитие: как совместить свободу слова и политический порядок?

Критика советского прошлого возобновилась и обострилась после очевидного политического триумфа линии Горбачева – Яковлева[1025], использовавших партийную дисциплину и принцип единства для защиты радикальной реформы, направленной на плюрализм и свободу слова. Здесь кажется очевидной манипуляция или двусмысленность. Однако для понимания третьего этапа трансформации режима публичности, когда газеты и журналы уже «решительно осудили» Нину Андрееву, остается недооцененным фактор, который отражал убеждения Горбачева. Несмотря на обвинения в расколе, Лигачев и главный редактор «Советской России» не были уволены. От Чикина потребовали признать ошибку, перепечатать ответ «Правды» и прекратить публикацию проандреевских писем[1026]. Оказалось, что главный редактор печатного органа ЦК КПСС в 1988 году может безнаказанно публиковать не только критику лидера, но и «манифест антиперестроечных сил» при условии, что он сам не высказывается против лидера, а просто поддерживает плюрализм мнений. Это было неожиданно близорукое, но честное прочтение принципов Х съезда и демократического централизма. Горбачев так обосновывал свое решение, выступая перед первыми секретарями: «Некоторые предложили просто выгнать Чикина из редакции и даже из партии. Не надо! У нас достаточно силы, чтобы справиться в демократическом русле… Переживал Чикин. Каялся. Я ему верю»[1027]. Это решение, а не только сама аппаратная победа одного из идеологов в борьбе за гегемонию быстро переключило коммуникации в новый режим публичности, который в течение двух лет привел к свободе слова в СССР.

Михаил Горбачев был уверен, что свободная дискуссия и выборы не приведут к потере лидерства, и мастерски лавировал, пытаясь сохранить контроль над дискуссиями в Политбюро и на пленумах, на XIX партконференции, а затем над решениями Съезда народных депутатов и Верховного Совета[1028]. Непредвиденные реформаторами последствия этой политики были более революционными, чем предвиденные – оказалось, что гласностью и выборами могут пользоваться не только реформаторы-центристы, но также консерваторы, националисты, популисты или более радикально настроенные реформаторы. Горбачев до 1991 года раздражался и разносил на заседаниях непокорных главных редакторов, но не увольнял и не наказывал за неповиновение. Горбачев считал, что сможет удержать лидерство, свободу слова и организационное единство. Источником этой удивительной и по сути утопической модели, по всей видимости, были представления, почерпнутые из чтения поздних работ Ленина. Впрочем, сходные убеждения разделял Лев Троцкий и многие репрессированные представители старой гвардии большевиков. Открытие того, что гласность не может обеспечивать политического единства, основанного на убеждениях, и ослабляет институты государственной власти, оказалось неожиданным и трудным для большой команды Горбачева. Анатолий Черняев, верный советник генсека, открывает в воспоминаниях главу о 1988 годе, так говоря о гласности: «…инструмент стал самостоятельной силой»[1029]. Яковлев писал, что во второй половине того года «перестройка приобрела автономность от ее инициаторов»[1030]. Главный инициатор перемен в многочисленных воспоминаниях и интервью не признал связь политики гласности и выборов со стремительным распадом СССР, считая причиной распада эгоизм республиканских лидеров. Александр Яковлев был единственным участником этой борьбы, кто понимал несовместимость полноценной гласности и однопартийности. Яковлев использовал советские конвенции и гласность для реализации своей утопии – построения устойчивой двухпартийной социал-демократической системы, с которой он лично познакомился во время работы в должности советского посла в Канаде.