Впрочем, говорить о более «коммеморативных» или более «манифестных» практиках спонтанной мемориализации не совсем корректно. Возникая как коллективная реакция на преждевременную трагическую смерть людей, мемориалы эволюционируют как комплексный феномен, аккумулируя много «сильных» и разновекторных смыслов, связанных с властью, смертью, теориями заговоров, социальными проблемами и коллективной травмой. Однако в каждом конкретном случае спонтанного коллективного поминовения доминирующим в конечном итоге оказывается лишь один или несколько из них. В статье я буду рассматривать мемориалы, в которых однозначно доминирующим оказывается не коммеморативное, а политическое измерение. То есть те мемориалы, где наиболее важными для участников коллективной мемориальной практики оказывается не траур, скорбь и горе, а политическое суждение, идея социальной справедливости и возможность репрезентировать через мемориал свою политическую позицию и групповую принадлежность. Те, где интимность скорби уступает место публичности протеста. Поэтому еще одним, помимо перформативности, ключевым понятием, от которого будет отталкиваться мой анализ, является концепт «скорби в знак протеста» Харриет Сени[1190].

ИСТОРИЧЕСКИЙ БЭКГРАУНД

Я предлагаю рассматривать широкое распространение практик низовой мемориализации в России за последние пятнадцать лет в контексте сложно структурированной повседневной коммуникации между маргинальными социальными и политическими сообществами (и обществом в целом) с одной стороны и властью, реализуемой в публичной сфере, с другой. У такого ракурса есть сильная ретроспективная составляющая. Поскольку в российском обществе вертикальный канал связи, идущий от власти к обществу, традиционно развит гораздо сильнее, чем обратный, направленный от общества к власти, российская история полна примеров всякого рода «обходных стратегий» коммуникации между ними. Подобные стратегии – сопротивления и одновременно коммуникации с властями – возникали, например, в 30‐е годы прошлого века. Так, участницы «бабьих бунтов» использовали социальные преимущества гендерных стереотипов для открытого выражения протеста против кампании по коллективизации крестьян[1191]. Другой, более традиционной коммуникативной практикой стали миллионы «писем во власть», которые писали «обычные люди» советским лидерам[1192]. По сравнению с институциональными каналами – коммуникацией посредством медиа, электоральных кампаний, политической и общественной деятельности, системы правосудия – эти неформальные стратегии воспринимались обществом как более результативные.