Я полагаю, что в свете российской традиции спонтанной мемориализации перформативность и инструментальность следует рассматривать иначе – не как способ добиться изменений «прямо, без посредников», а в первую очередь как способ обозначить принадлежность скорбящего к идейно близкой ему группе единомышленников. Участники таких спонтанных коммемораций рассчитывают не столько достичь каких-то изменений посредством своих акций, сколько публично декларировать свою симпатию к определенным взглядам. В этом смысле участие в низовой мемориализации является также перформативным жестом, а мемориализация – инструментальным событием, поскольку используется как относительно безопасный способ демонстрации властям, оппонентам и потенциальным единомышленникам своей политической позиции. Доминирование политического перформативного измерения в таком типе мемориалов может трактоваться как перформативный сдвиг в понимании Алексея Юрчака, когда при «увеличении в этом дискурсе доли перформативной составляющей его констатирующая (в нашем случае – собственно мемориальная. – А. С.) составляющая оказывается открыта для все новых непредсказуемых интерпретаций»[1184].

Как будет показано на конкретных примерах ниже, в ситуации недостатка механизмов политической репрезентации, сопровождаемой сильным контролем государства над публичной сферой, перформативная функция российских низовых мемориалов усиливается: спонтанные мемориалы становятся инструментом, который используют маргинальные политические сообщества для обозначения своего присутствия в публичной сфере и коммуникации с властью, оппонентами и потенциальными сторонниками. Учитывая это, представляется более плодотворным рассматривать российские практики мемориализации не как культурную реакцию на травму или работу коллективной памяти, а как политический акт в публичной сфере, близкий к движениям типа Occupy[1185]. В контексте такого анализа понятия публичной сферы и публичного пространства приобретают особое значение.

Помимо перформативной важны и другие социальные функции мемориалов. Так, исследуя конкретные случаи низовой мемориализации, Эрика Досс делает основной акцент на эмоциональной составляющей[1186], а Марита Стуркен рассматривает спонтанные мемориальные практики как часть современной культуры потребления[1187]. Согласно Аллену, Лаймер и Лоуэри, низовая мемориализация расширяет границы традиционных похоронных ритуалов и дает возможность скорбеть тем группам, которые традиционно не были включены в публичные коммеморативные практики[1188]. Все это так, но какие бы измерения ни содержали в себе спонтанные мемориалы, функциональность одних исчерпывается актами коммеморации, то есть коллективного поминовения, в других же скорбь играет роль «обертки» политического манифеста[1189].