Московская политическая школа между тем – мероприятие, на котором выступать интересно, участвовать в дискуссиях полезно и вспоминать о них не стыдно. Само по себе показательно, поскольку сторонние наблюдатели, полагающие российское политическое поле зачищенным в лучших традициях советского режима, на этом и множестве аналогичных примеров могут убедиться в том, что энтузиасты, стоящие во главе негосударственных организаций, делая то, во что верят, не за страх, а за совесть, способны пробить сопротивление бюрократии. Добавим: при посильном содействии той ее части, которая еще не потеряла интереса к жизни и стремления ее улучшить, что на отечественных просторах встречается чаще, чем это можно было бы предположить. Полтора часа дискуссии в зале и столько же в кулуарах способствовали налаживанию контакта с аудиторией, благо шедшая полным ходом «арабская весна» была темой острой и дискуссионной, а ее итоги для демократии и диктатуры – острой и дискуссионной вдвое. Вопросы были заданы. Ответы, в силу разумения или его отсутствия, даны. Стороны расстались, взаимно удовлетворенные друг другом. И тут, практически на пороге расставания, из зала раздался крик души.

Его испустил один из организаторов – наболело. В своем кругу тема обсуждалась наверняка неоднократно, но автор был свежим слушателем, притом почти своим, и не возопить в его адрес было просто невозможно. Крик, что объяснимо, касался той части закона о некоммерческих организациях, которая касалась их финансирования из-за рубежа. Закон этот некоторые из них ставил на грань закрытия, другие рубил на корню и вообще давал простор для злоупотреблений и несообразностей, которых в отечественной жизни пруд пруди и без него. И в этом отношении крик души был понятен. Тем более что террористические и в целом радикальные структуры обойдут не то что закон, но и всю правоохранительную систему с ее силовыми структурами, вместе взятыми. В чем граждане убеждаются с каждым очередным терактом и убийством очередного гастарбайтера. Отсечение в России от иностранного финансирования околополитического пространства по образу и подобию зачистки, устроенной в США перед Второй мировой войной в отношении агентов Третьего рейха, имело бы мало оснований для воплощения, если бы не твердая уверенность высокого начальства, что отечество в опасности. Без чего закон не появился бы ни в нынешнем, ни в каком другом виде.

Тут возникает непреодолимое противоречие между опытом автора и устремлениями российской общественности в лице лучших ее представителей, к которым, несомненно, относятся активисты затронутых за живое (а в организме человека нет ничего более живого, чем карман) движений. Опыт восходит к 80-м годам прошлого, ХХ века, когда еврейское движение в СССР становилось на ноги, вопреки всему репрессивному и идеологическому аппарату государства, и на эти ноги встало. Нужны ли были на это средства? Да. Значит, их нужно было заработать. Или собрать. Или обойтись без них – благо добровольцев в стране всегда хватало для любого дела. Или, если это были средства из-за рубежа, перевести из никому не нужной тогда свободно конвертируемой валюты в советские денежные знаки и потратить на дело так, чтобы не сесть – причем не по политической, а по самой что ни на есть уголовной статье. Что и обеспечило кадровую базу для всего, что было построено евреями в 90-е и последующие годы, когда правящий в стране режим занялся собственными делами, перестав видеть в них угрозу. Каковой они, впрочем, для него никогда и не были, надеясь лишь на то, что начальство их вместе с еврейским государством оставит в покое.