Н. В. Гоголь, когда в 1841 году в своих письмах по поводу «Мертвых душ» разоблачал славянофильскую привычку хвастать своим будущим, не предполагал, что скоро Россию назовут мостиком, ведущим из частнособственнического прошлого человечества в его социалистическое будущее. Но, как исследователь природы нашего национального самосознания, он дал точный диагноз духовных истоков нашей привычки хвастать своим возможным будущим. Как только наш русский человек, «всмотревшись в настоящее», обнаружил, «что иное в нем горестно и грустно, другое просто гадко или же делается не так, как бы нам хотелось», он «махнет на все рукой и давай пялить глаза в будущее».[265] И чем меньше в нашей реальной жизни оснований, чтобы хвалиться нашим счастливым русским будущем, тем «фанатичнее» и «одностороннее» проповедники этого счастливого русского будущего. «Они уверены, что весь свет врет и одни они только говорят правду».[266]
Миф о русском социализме, о коммунистическом инстинкте и традициях особого русского коммунистического производства как раз и был порожден тем, что Гоголь называл дефицитом «христианского смирения и сомненьем в себе». Даже А. И. Герцен в том же письме к К. Ж. Мишле, при всем своем стремлении отстоять достоинство русского народа, доказать неправоту французского историка, утверждающего, что «русские не люди, что они лишены нравственного смысла», говорит, что нельзя о нациях судить вообще, что на самом деле ни один «народ нельзя назвать ни дурным, ни хорошим». Герцен таким образом спорит не только с Мишле, утверждающим, что во французах в целом больше нравственного смысла, чем в русских, но и со славянофилами, утверждающими, что русские живут не личным интересом, а нравственным сознанием, душой.
Конечно же, ничего, кроме оскорбленного национального чувства, самолюбия, желания показать, что русский общинный «мужик» для истории не менее ценен, чем западноевропейский «трудящийся», не было за народническим мифом о русском коммунизме.