Ничто не злило так крестьян в этих народнических проповедях «всей выгодности общинного, коллективного труда на общую пользу» как призывы объединить подворные усадьбы, скот, орудия труда. В своих очерках «Из деревенского дневника» Глеб Успенский вспоминает, что проповедь крестьянского братства в лучшем случае вызывала у слушателей «ужасающую зевоту». Как показала жизнь, и об этом рассуждает уже Г. В. Плеханов в своей работе «Наши разногласия» (1897 г.), на самом деле крестьяне не только не хотели объединять свои подворные земли для коллективной обработки, но и были против (речь идет об успешных хозяевах) традиционных переделов общинных земель по едокам. Народники, живущие мифами о достоинствах русской общины, позволяющей каждому русскому, как писал Н. Г. Чернышевский, «иметь и родную землю и право на участие в ее обработке», не знали, что коллективное владение землей существовало не столько для того, чтобы оградить деревню от пауперизации, сколько для того, чтобы закрепить ее за успешными хозяевами, которые смогли вовремя и сполна оплатить государевы подати.

По этой причине, по крайней мере в пореформенной России, в то время, когда народники пели славословия крестьянскому коммунизму, общее, мирское поле разбивалось на две неравные части, одна из которых, состоящая из лучших ярусов, шла в надел исправным хлебопашцам, другая, состоящая из худших дворов, поступала в надел бесхозяйственным дворам и лежала с пустырях.[269] Исправные хозяева удобряли землю с одобрения общины и во время очередного передела оставляли за собою облагороженный ими надел, ибо, как они говорили, «нужно получить свою пользу от земли, а то на кой черт я буду работать на своей полосе, если завтра другому отдай».[270]

Парадокс состоит в том, что народ, который согласно народническим мифам был коммунистом от рождения, по инстинкту, на самом деле меньше своих славянских братьев, я уже не говорю о других арийских народах, тяготел к тому, на чем основано любое «общее делание», к кооперации своих собственных усилий с усилиями своих соседей для решения стоящих перед соседями общих задач. Глеб Успенский, первый русский писатель, начавший всерьез изучать быт и нравы русской крестьянской общины, пришедший в деревню, как народник, проповедовать преимущества коллективного земледельческого братства, изучая быт своего народа, с удивлением обнаружил, что мы, русские, не только не подготовлены к какой-либо самоорганизации снизу, но вообще не любим каких-либо коллективных действий. Успенский жил летом в Новгородской губернии, в деревне, главным доходом которой была продажа сена с лугов. Летом вывезти сено в город невозможно, потому что дорога пролегала через болото, и по ней нельзя было провезти тяжелый воз с сеном. Кулаки, пользуясь нуждой крестьян, скупали у них сено по пять – десять копеек за пуд и потом продавали его по тридцать копеек и более. Болото, рассказывает Глеб Успенский, тянулось на протяжении одной четверти версты. Двадцать шесть дворов, из которых состояла деревня, могли бы засыпать болото на дороге, потратив на эту работу два воскресенья. Крестьянин Ермолаич, которому Успенский говорил о том, как легко жители деревни могли бы улучшить свое положение, исправив дорогу, ответил на это: «Захотели вы с нашим народом! Нешто наш народ пригласишь?».[271]