Если русский дурак происходит от невежества, от безграмотности, то ужасные русские дороги – от отсутствия способности к самоорганизации, от дефицита способности вместе делать общее дело.

Автор серии рассказов «Крестьянин и крестьянский труд» не может примириться с капитуляцией своего собеседника Ивана Ермолаевича, полагая, что тот просто не понимает очевидные преимущества коллективного труда, и рассказывает ему аксиомы социалистической теории, мол, крестьяне, «соединив свои силы, своих лошадей, работников и т. д., они были бы сильнее самой сильной семьи». Для этого надо только «сообща работать». И снова «Иван Ермолаевич подумал и ответил: – Нет! Этого не выйдет. – Еще подумал и опять сказал. – Нет! Куда! Как можно. Тут десять человек не поднимут одного бревна, а один-то я его как перо снесу, ежели мне потребуется… Нет, как можно! Тут один скажет: «Бросай, ребята, пойдем обедать!» А я хочу работать. Теперь как же будет? Он уйдет, а я за него работай. Да нет – невозможно этого!.. Как можно! У одного один характер, у другого другой!.. Это все равно вот ежели б одно письмо для всей деревни писать».[272]

Александр Энгельгардт, автор составивших ему всероссийскую славу очерков «Из деревни (12 писем 1872–1887 г.)» тоже находит причину нелюбви русского крестьянина к коллективному, совместному труду именно в его собственническом инстинкте, в его нежелании сделать что-то за другого, без вознаграждения. Поэтому, развивает свою мысль А. Энгельгардт, «крестьяне избегают по возможности общих огульных работ, и если вы наймете, например, четырех человек рыть канаву издельно, с платой посажено, то они не станут рыть канаву вместе, но разделят на участки и каждый будет рыть свой участок отдельно». Общий вывод из исследования психологии российского крестьянина у Энгельгардта еще более суров: «…сильное развитие индивидуализма в крестьянах, …их обособленность в действиях, неумение, нежелание, лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела и является нашей национальной чертой. Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, …делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности» противно нашей природе.[273] Не нашел Александр Энгельгардт в пореформенной российской общине ни одной черты, которые приписывали русскому крестьянину идеологи народничества – ни «земледельческой справедливости», ни бескорыстия, ни безразличия к благам мира сего, ни настоящей заботы о сирых и убогих. Его наблюдения подтверждают слова Глеба Успенского, что на самом деле так называемая «стройность» общинных, земледельческих порядков подчинена только инстинкту выгоды. «И ворующая (в общинном лесу – А. Ц.) щепочки старуха с внучками, и жена пострадавшего на барской работе крестьянина лишены земельного надела и дров именно в силу той самой «стройности» земледельческих порядков, которая заставляет отнимать землю у бессильного, не могущего выполнить свою «земледельческую задачу», и передавать ее тому, «кто сильнее, энергичнее».[274] Не коммунистический инстинкт, а «известная доза кулачества», признает Энгельгардт, сидит в «каждом крестьянине». «…Индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации, зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству – все это сильно развито в крестьянской среде».[275]