Но как объяснить в целом положительное отношение к идеалам коммунизма у либерально настроенных людей, ценящих и свободу, и права личности? Меня поражает, что до сих пор всерьез говорят о красоте идеала коммунизма, о его изначальной ценности вполне состоявшееся в интеллектуальном отношении люди, не страдающие ни левым радикализмом, ни жаждой революционного переустройства жизни. Трудно понять, почему эти люди не видят, что марксистские идеалы действительно были «пустыми», что на самом деле никакого цивилизационного содержания в них не было. Может быть, для многих наших либералов близки идеалы коммунизма в силу их исходной антирелигиозной, атеистической начинки? Но ведь в идеалах коммунизма не было ни грана свободы. Неужели это не видно?

Если бы эти на первый взгляд здравые люди когда-нибудь всерьез и осмысленно отнеслись к учению Маркса о коммунизме, то они бы обнаружили, что за якобы их «светлым идеалом» стоит действительно пустота, голое отрицание того, что есть, что можно увидеть в живом мире, живой жизни. (Здесь в тексте я повторяю свои «открытия» конца 70-х). Все определение коммунизма, его так называемые «коренные черты» строятся через слова «нет», «без». Вместо всех, разных форм собственности – одна форма – общественная. Вместо всех различных классов и сословий – бесклассовое общество, трудящиеся. Вместо различных форм вероисповедания, религии – атеизм и марксизм как единственно научное мировоззрение. Достигнуть этого внутреннего, то есть тотального единообразия в организации производства, всей общественной жизни можно было только благодаря внешнему, благодаря тотальному насилию, тотальному контролю над поведением и поступками людей, чтобы, не дай бог, оно, это поведение не отклонялось от идеала. Неужели не понятно, что превратить разнообразный по своей природе мир в единообразный, где не будет различий ни в доходах, ни в образе жизни людей, невозможно без беспрецедентного насилия над ними? Русские коммунисты прибегали к неслыханному насилию над людьми во всей истории Европы, с чем, как мы помним, соглашался Ленин, ибо никогда в истории человеческой цивилизации до Карла Маркса не было такого радикального революционного учения. Если уж, кстати, говорить о различиях в теории революции большевиков и национал-социалистов, то они связаны только с различиями в претензиях на переделку мира. Все же русские марксисты были коммунистами, а немецкие фашисты были ближе к социалистам в своей эволюционной программе обновления экономики.

Ведь надо понимать, что именно коммунистический идеал, идеал Гракха Бабефа, выдвинувший альтернативу «равенство или смерть», лежит в основе марксистского учения о будущем коммунистическом равенстве. Маркс, как известно, был противником добровольной кооперации собственников, которая лежала в основе социалистических учений, в частности, в учении Фурье о фаланстере. Марксизм нес в себе на самом деле бабувистский протест против всего, что ведет к неравенству. И именно этот марксистский максимализм во всем, что касается устройства будущей коммунистической ассоциации, оказался по душе большевикам, русскому революционному социализму, как раз одержимому этой жаждой равенства во что бы то ни стало. Но этот соблазн «абсолютного равенства, – объяснял Николай Бердяев, – ведет к истреблению всех качеств и ценностей, всех возвышений и подъемов, в чем – дух небытия. Бытие начиналось в неравенстве, в возвышении качеств, в индивидуальных различиях… Атеистический социализм, мнящий себя новой религией, есть, конечно, религия небытия…»[391]