А бердяевское мышление почему-то двигалось в прямо противоположном направлении, от защиты ценностей буржуазной цивилизации как кладезя человеческой культуры к апологетике большевизма и большевистской революционности. Стоило Николаю Бердяеву увидеть в большевистской революции особый, надчеловеческий, апокалипсический смысл, и он приходит к выводу, что революция превыше морали, ибо она, как он пишет, обнаруживает этот высший смысл истории, ибо она «направлена против тех, которые думают, что общество может бесконечно существовать мирно и спокойно, когда в нем накопились страшные яды (капитализма – А. Ц.), когда в нем царят зло и неправда, внешне прикрытые благообразными формами, идеализированными образами прошлого…»[174]. Николай Бердяев называет «смешными» и жалкими суждения морали в условиях, когда революция предстает перед нами как «откровение о всегдашней близости конца внутри самой истории». В этих его словах заключен главный смысл, мировоззренческий итог его книги «Истоки и смысл русского коммунизма». Причины срыва Николая Бердяева к оправданию революционного насилия вообще и большевистской революции в частности искать не надо. Николай Бердяев, в отличие от других основателей русской религиозной философии начала ХХ века, к примеру, от Семена Франка, так и не смог преодолеть характерную для русской интеллектуальной традиции антибуржуазность. Чем чаще в работах Николая Бердяева звучат слова в защиту русского коммунизма, тем откровеннее в них признание в своей почти физиологической антибуржуазности. А марксизм, идея коммунизма как преодоление «вещизма современной западной цивилизации», «тьмы Запада», является для Бердяева, соответственно, единственно мыслимой альтернативой капиталистической цивилизации. Все это так.

И что поразительно. Еще в начале 1918 года, сразу же после Октябрьского переворота, в статьях «Гибель русских иллюзий», «Оздоровление России» Николай Бердяев пишет, что причиной октябрьской катастрофы является наша русская антибуржуазность, что наша беда – в идущих еще от славянофилов разговорах о том, что «русский народ выше европейской цивилизации», что закон для него не указ, что европейская цивилизация слишком «буржуазна» для русских, что «русские призваны осуществить… Царство высшей правды и справедливости». Но эти мифы, писал тогда Бердяев, ни на чем не основаны, что за ними стоят «тьма и путаница сознания»[175]. Здесь же Николай Бердяев пишет, что ничего, кроме «иступленных оргий разделов и уравнений, движения к „небытию“, к всероссийскому грабежу» не породила наша русская эгалитарная страсть, наши русские иллюзии о моральном превосходстве над Западом. И, соответственно, в этот первоначальный период революции Николай Бердяев связывает то, что он называет «оздоровлением России», с внедрением в русскую жизнь именно ценностей и культурных достижений буржуазной цивилизации, и прежде всего преодоление русского бедного, убогого быта, того, что он здесь называет «минимализмом довольно низменной бытовой жизни», с восстановлением чувства личности, т. е. «идеи личности, сознающей себя свободной, ответственной и творческой силой», с появлением у нее, этой личности, чувства ответственности за свою судьбу, за свое благосостояние, с преодолением уравнительных настроений, «шаткости права» и т. д.[176].