С. А. Котляревский в статье «Оздоровление»: «…эти разделы поровну есть конечно наиболее простая, если не сказать первобытная форма сознания… Представители (народничества – А. Ц.)… не хотели видеть, что за чувство справедливости здесь сплошь и рядом принимается простое чувство зависти»[169].

С. А. Аскольдов в статье «Религиозный смысл русской революции»: «Культура и гуманизм русскому народу в качестве положительны энергий все же не привилась» (С. 230). И он же: «Только умственная темнота и ослепление страстями наживы и мести могли помешать тому народу, ради которого будто бы производились все эти неистовые эксперименты, видеть, что вместе с буржуазией терпели катастрофу и все необходимые при всяком социальном строе общественные организации, а в недалеком будущем подготавливались неустранимые бедствия и для самого пролетариата»[170].

Петр Струве в статье «Исторический смысл русской революции»: «Отчего идея классовой борьбы с такой легкостью завладела душой русского народа и опустошила русскую жизнь? Объясняется это некоторыми стародавними моральными пороками, гнездившимися в нашем народе, между классовыми и между человеческим недоверием и недоброжелательством, часто разгоравшимся до ненависти»[171].

Я лично не намерен судить, насколько «веховцы» были объективны в оценке души русского народа. Но очевидно без всяких дискуссий, что многие особенности русской психологии, о которых говорили «веховцы» и которые помогли большевикам прийти к власти, не только сохранились, но и укрепились. Бесспорно только то, что надежда «веховцев», того же Бердяева, что русский народ осознает греховность своего активного участия в разрушении старой России, что он сам очистит свою душу от бесов большевизма, не оправдались. И, скорее всего, уже никогда не оправдаются. Новая Россия, спустя 100 лет после Октября, ушла от ценностей христианства куда дальше, чем советская. Сострадание к жертвам сталинской коллективизации, к жертвам сталинского большого террора в советской России, особенно, как я помню, в 1960-е, было куда больше, чем сейчас. А мысль в необходимости очищения русской души через покаяние, через национальное покаяние сегодня вообще выглядит как экзотика. Кстати, еще в сборнике «Из-под глыб», т. е. в середине 1970-х, в статье А. И. Солженицына «Раскаяние и самоограничение» присутствует сознание актуальности этой задачи, присутствует призыв к осознанию того, что за преступления против человечности, совершенные советской властью, несет ответственность породившая эту власть русская нация. С точки зрения Александра Солженицына, точно так, как у «веховцев», погружение русского человека своим личным сознанием в грехи своего народа делает его частью этого народа. Раскаяние, как показывает Александр Солженицын, раскаяние в грехах прошлого (правда, в личных грехах) было характерно для русской национальной психологии древности. Александр Солженицын обращает внимание на «известную множественность покаянного ухода в скиты, в отшельничество, в монастыри». В то же время, пишет Александр Солженицын, «весь петербургский период нашей истории все дальше уводил русский дух от раскаяния. В ХХ веке благодатные дожди раскаяния уже не смягчили закалевшей русской почвы, выжженной учениями ненависти. За последние 60 лет мы не только теряли дар раскаяния в общественной жизни, но и осмеяли его. Опрометчиво было обронено и подвергнуто презрению это чувство, опустошено и то место в душе, где раскаяние жило»[172]. Но Александр Исаевич, вопреки всему, настаивал на том, что «Исключительно каждая нация, как бы она ни ощущала себя сегодня гонимой, обделенной и неущербно-правовой, – в какое-то время несомненно внесла и свою долю бессердечия, несправедливости, надменности… И в самых тоталитарных, и в самых бесправных странах мы все несем ответственность – и за свое правительство, какое оно, и за походы наших военачальников, и за выслуги наших солдат, и за выстрелы наших пограничников…»[173].