Если не было в сознании неграмотного, невежественного крестьянина какого-либо желания отказаться от своего куска земли и работать в советских колхозах под присмотром бригадира, то тем более не было у него желания осчастливить все человечество и посвятить себя, свое благосостояние, свою жизнь победе всемирной пролетарской революции. Авторы сборника «Из-под глыб» резко отмежевывались от славянофильских иллюзий, от веры в особую, всемирно-историческую миссию русского народа. Нет такого русского народа, который якобы живет только для того, чтобы открыть «византийскую эпоху в истории человечества», – говорит дипломат в пьесе Сергея Булгакова «На пиру богов». «В том-то и беда, – развивает свою мысль тот же дипломат, – что у нас сначала все измышляется фантастическая орбита, а затем исчисляются мнимые от нее отклонения. Выдумывают себе химеру несуществующего народа, да с нею и носятся. И это делалось ведь в течение целого века, причем же лучшими умами нации, ее мозгом. Народ хочет землицы, а вы ему сулите Византию да крест на Софии. Он хочет к бабе на печку, а вы ему внушаете войну до победного конца. Нет, большевики честнее: они не сочиняют небылицу о народе, они подходят к нему прямо с программой лесковского Шерамура: жрать. И народ идет за ними, потому что они обещают „жрать“, а не крест на Софии»[203].

Мы сегодня, рассуждая о России и русском архетипе, забыли о том, кем на самом деле был русский крестьянин времен революции. И поразительно, что и «генерал», герой названной пьесы Сергея Булгакова, и архитектор октябрьского переворота Лев Троцкий говорят одно и то же об особенностях сознания людей, которые помогли большевикам захватить власть. При всей своей жестокости, жажде расправы, говорил о крестьянах в солдатской шинели Лев Троцкий, они наивны и доверчивы, как дети. Все эти понятия – «политический выбор», «национальное сознание», «государственнические чувства», строго говоря, неприменимы к неграмотному, невежественному человеку, который так и не стал личностью в точном смысле этого слова. За старым солдатским «За веру, царя и отечество», объясняет «генерал», стояла привычка, образ жизни, но не система взглядов, убеждений, «никакого там личного начала, сознательной дисциплины, государственности у них нет и не было. Потому-то наши молодцы с подорванной верой так стремительно переродились в большевиков, и армии не стало»[204]. Но самое неожиданное, до сих пор нами не осмысленное состоит в том, что и для образованных советских людей, и для образованных советских офицеров власть КПСС, советское государство тоже не было чем-то глубинным, личностным, чем-то своим. Объявил Ельцин в Беловежской пуще в декабре 1991 года о роспуске СССР, о роспуске советской армии, и никто, ни один офицер (я уже не говорю о солдатах) не выразил свой протест против убийства «социалистической державы». За один день пропал советский человек со своими якобы коммунистическими идеалами.