И еще один пример из либеральной публицистики уже посткрымской России. Член экспертной группы «Европейский диалог» Евгений Гонтмахер опубликовал 25.09.2017 в «МК» статью «Как расшифровать „культурный код“ россиян». Нет оснований говорить сегодня о каком-либо русском культурном коде, настаивает автор этой статьи, ибо после советского «плавильного котла», смешения наций вы уже не найдете ни одного «настоящего русского», ни одного «настоящего татарина». Но ведь одновременно этот же автор в других статьях говорит о традициях русского всевластия, приведшего к самодержавию нынешнего президента. Неужели автор этой статьи не знает или не хочет знать, что о специфике русского культурного кода именно в годы революции, после революции было написано много блестящих работ, которые актуальны по сей день. Разве можно судить о русском культурном коде, не зная наследства Николая Трубецкого, наследства Ивана Ильина, тем более что никто, никогда в дореволюционной России не связывал природу русскости, русский культурный код с кровью, с этносом. Для русской общественной мысли само сочетание слов «настоящий русский» в том смысле, что настоящий русский по крови, – это полный абсурд. Русскость всегда до революции, в том числе и в упомянутых мной сборниках «Вехи» и «Из глубины», связывалась, во-первых, с особенностью расселения и организацией жизни славян, пришедших на Север нынешней России, во-вторых, с особенностью аскетического болгарского православия, позаимствованного славянами Киевской Руси из Византии, с особенностями русской так называемой «обрядной религиозности»; в-третьих, с тем, что тот же Николай Трубецкой называл «наследством Чингисхана», т. е. с особенностью политической культуры восточного всевластия, более точно – татарского всевластия; в-четвертых, специфика русскости обычно связывалась с наследством русского крепостного права, по сути, многовекового крепостного рабства; и, в-пятых, с наследством петровских реформ, приведших к полному разрыву между нацией русских дворян, говоривших на французском языке, и нацией неграмотных крепостных крестьян. Не зная этого, вообще невозможно говорить о нынешней России, о русском культурном коде и т. д.

Нельзя понять, что произошло с Россией в 1917 году, на что обращал внимание Николай Бердяев, если мы не примем во внимание этот исходный раскол русской нации. «Россия, – писал Николай Бердяев, – была необъятным и темным мужицким царством с очень слабо развитыми классами, с очень тонким культурным слоем, с царем, сдерживавшим это царство и не допускавшим растерзание народом этого культурного кода». И здесь же главное об особенностях России: «Русский народный слой, в сущности, никогда не мог не только социально, но и религиозно принять русский культурный слой и русское барство»[205]. И потому, писал уже по этому поводу в сборнике «Из глубины» А. С. Аскольдов, революция 1917 года, «совершившаяся по принципу классовой вражды, будила лишь одни инстинкты ненависти, захвата и мести. В ней восстал во весь рост не просто зверь, а именно злой зверь, живший в народной душе»[206].