Тогда Александр Солженицын с пафосом писал о «пророческой глубине „Вех“», о том, что «и за 60 лет не померкли ее свидетельства: „Вехи“ сегодня кажутся нам как бы присланными из будущего, и только то радует, что через 60 лет, кажется, утолщается слой, способный эту книгу поддержать»[208]. Правда, чего не учитывал или не знал Александр Солженицын, состоит в том, что уже тогда, наряду с теми, кто, как я, открыл в «Вехах» еще в середине 1960-х для себя на всю жизнь сердцевину русскости и истину человечности, были и те, у кого «Вехи» не только вызывали поддержку, но, напротив, инстинктивный протест. И это связано с тем, что интеллектуальная оппозиция советской власти всегда (насколько я помню, еще с середины 1960-х) состояла преимущественно из убежденных атеистов. «Вехи» им были враждебны, ибо их авторы, к примеру, Петр Струве, критиковали русскую интеллигенцию прежде всего за «религиозный нигилизм». Уже в середине 1960-х на самом деле наметился идейный раскол между интеллигенцией, находящейся душой в оппозиции к советскому строю, для кого старая Россия была потерянным раем, и той интеллигенцией, для которой, как для Булата Окуджавы, «не было жаль старой России». На самом деле даже в середине 1960-х не было как массовое явление той интеллигенции, которая могла бы быть мостом между дореволюционным либеральным консерватизмом и новой демократической Россией, о которой мечтали многие. Даже в Институте философии Академии наук СССР, собравшем в себе выдающихся представителей интеллектуальной оппозиции, уж очень тонок был слой желающих поддержать идеи «Вех». Следов «Вех» я, студент-«веховец», не находил даже у звезд Института философии. Следов «Вех» не было даже у Олега Дробницкого, который еще в 1960-е попытался освободить «совесть» от марксизма, не говоря уже о таких до конца жизни убежденных марксистах, как Эвальд Ильенков, Вадим Межуев. На мой взгляд, наиболее ярким проявлением разрыва между дореволюционной философией и философией 1960-х в СССР как раз и было творчество Александра Зиновьева. По понятным соображениям воцерковленных интеллектуалов, кому были бы близки по духу «Вехи», в Институте философии практически не было.

Отсюда и особенность нынешнего постсоветского либерализма, о котором я говорил. Он не имеет ничего общего не только с либеральным консерватизмом авторов «Вех», но и с дореволюционным русским либерализмом, с идеологией кадетов, Павла Милюкова. Кстати, нетрудно доказать, но эта тема особого исследования, нынешние «красные» славянофилы не имеют ничего общего ни с ранним славянофильством, ни с поздним славянофильством.