С растерзанным сердцем я обращаюсь теперь к Вам, полагая, что если всемилостивейшее прощение не распространилось на моего сына, то причина этому та, что он действовал вне пределов России, против германских правительств, которыми и осужден был. Вы единственная надежда несчастной матери, влияние Ваше на политику иностранных дворов несомненно, и Ваше милостивое участие может устранить препятствия к облегчению горькой участи моего больного сына. Одного прошу, чтобы было дозволено ему провести остаток дней своих в родном семействе, в деревне Тверской губернии, которое ручается, что родительский дом будет служить ему не менее тесным, но не столь тягостным местом заключения. Пятеро сыновей моих, из них трое отцы семейств, и кои все в последнюю войну с оружием в руках доказали свою преданность Престолу и Отечеству, готовы быть порукой за несчастного своего брата. Ваше Сиятельство, не усумнитесь, что мать не решилась бы подвергнуть тяжелой ответственности пятерых сыновей для облегчения участи одного, если бы не была совершенно уверена в нем и в его раскаянии.

Я бы сама бросилась к ногам Вашего Сиятельства, чтобы вымолить Ваше участие; к несчастью, болезнь и лета мне в том препятствуют и заставляют прибегнуть к письму, которое не может вполне выразить всей жестокости материнской скорби. Но я столько слышала о великодушии Вашей возвышенной и горячей души, что и теперь надеюсь более на снисходительное участие Ваше, чем на недостаточные слова переполненного горем сердца, только от Вас ожидающего отрады и утешения.

С глубочайшим почтением имею честь быть Вашего Сиятельства готовая к услугам

Варвара Бакунина.1856 г., 24 декабря, г. Торжок

P. S. Моя родная племянница, Екатерина Михайловна Бакунина, взялась лично передать Вам это письмо, она дополнит то, что горестное волнение помешало мне высказать. Да внушит ей Бог».

Путь к монаршему милосердию, который Бакунины думали проложить через князя Горчакова, не привел к желаемой цели. Князь Горчаков передал письмо В.А. Бакуниной тому же князю Долгорукову. Последний доложил просьбу царю и получил отказ. 4 января на прошении Бакуниной князь Долгоруков сделал отметку: «На ходатайство госпожи Бакуниной высочайшего соизволения не последовало, о чем я сообщу лично князю А.М. Горчакову». Но, в сущности, в таком деле, как хлопоты о помиловании, каждый новый отказ приближал их благоприятное разрешение. Ясно, что монаршая милость, точно сильная крепость, не могла быть взята сразу одним натиском; надо было вести осаду исподволь, меняя и выбирая посредников один влиятельнее другого. Вначале о Бакунине нельзя было говорить: он был заживо погребен; теперь в судьбе его родные заинтересовали многих сильных мира. Но для успеха надо было устранить последние сомнения в искренности обращения Бакунина. Его исповедь была поворотным пунктом в отношениях к нему власти; примерное образцовое его поведение в заключении было известно. О раскаянии Бакунина свидетельствовала его мать; о чувствах угрызения совести распространялся он сам в письмах, предназначенных для отправления домой и прочитывавшихся в III Отделении. Но всего этого было мало. Надо было, чтобы Бакунин сам проявил инициативу в деле своего освобождения. Родные, на воле, в сферах подготовлявшие условия помилования, обратили, конечно, внимание и на эту сторону дела и довели свое воздействие на Бакунина до точки кипения. Надо думать, решающим в этом смысле было свидание Бакунина с сестрой Екатериной Михайловной и братом Алексеем в ноябре 1856 года. К этому присоединилось еще сильно обострившееся на восьмом году влияние тюремного одиночества. «Страшная вещь – пожизненное заключение: влачить жизнь без цели, без надежды, без интереса; каждый день говорить себе: «Сегодня я поглупел, а завтра буду еще глупее»; с страшною зубною болью, продолжавшеюся по неделям и возвращавшеюся по крайней мере по два раза в месяц, не спать ни дней, ни ночей; что бы ни делал, что бы ни читал, даже во время сна чувствовать какое-то неспокойное ворочание в сердце и в печени с sentiment fixe [навязчивой мыслью (фр.)]: я раб, я мертвец, я труп!» Потребность выйти из такого состояния толкала Бакунина к решительным действиям. Корабль был сожжен раньше. Оставалось сделать еще один, последний шаг.