В 1860 году, находясь в Сибири, Бакунин в письме, переданном с оказией, рассказал Герцену историю своего помилования. Охарактеризовав в приведенных выше строках свое состояние, Бакунин продолжал: «Николай умер, я стал живее надеяться. Наступила коронация, амнистия. Александр Николаевич собственноручно вычеркнул меня из поданного ему списка, и когда спустя месяц мать моя молила его о моем прощении, он ей сказал: «Sachez, Madame, que tant que votre fils vivra, il ne pourra jamais être libre» [ «Сударыня, доколе сын Ваш будет в живых, он свободен не будет» (фр.)]. После чего я заключил с приехавшим ко мне братом Алексеем условие, по которому я обязывался ждать терпеливо еще месяц, по прошествии которого, если б я не получил свободы, он обещал привезти мне яду. Но прошел месяц, – я получил объявление, что могу выбрать между крепостью или ссылкою на поселение в Сибирь. Разумеется, я выбрал последнее».

Рассказ Бакунина не соответствует действительности в той его части, по крайней мере, которая относится до волеизъявления самого Бакунина. К сожалению, в действительности произошло все не так, как изображал Бакунин. О действиях Бакунина находим первоначальное свидетельство в следующих документах. 21 января 1857 г. шлиссельбургский комендант представил князю Долгорукову рапорт: «Содержащийся во вверенной мне крепости арестант Михаил Бакунин всепокорнейше просит дозволения написать письмо Вашему Сиятельству. Донося о его просьбе, буду иметь честь ожидать предписания Вашего Сиятельства». 25 января А.Е. Тимашев, занявший при князе Долгорукове место Дубельта, уведомил коменданта: «Вследствие отношения Вашего Превосходительства за № 3 имею честь по поручению генерал-адъютанта князя Долгорукова уведомить Вас, М. Г., что испрашиваемое арестантом Бакуниным разрешение написать к Его Превосходительству письмо может быть дано ему».

3 февраля М.А. Бакунин написал следующее письмо. Воспроизводим с абсолютной точностью.

«ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО.

Я болен телом и душою; от болезни телесной не надеюсь излечения, но душою мог бы и желал бы отдохнуть и укрепиться в кругу родной семьи. Не столь боюсь я смерти, сколько – умереть одиноко в заточении, с сознанием, что вся моя жизнь, протекшая без пользы, ничего не принесла, кроме вреда для других и для себя; я не в силах выразить Вам, как мучительны эти мысли, как они терзают в одиночестве заключения, и как тяжела должна быть смерть при таких мыслях и в таком заключении. Я не желал бы умереть, не испытав последнего средства, не прибегнув в последний раз к МИЛОСЕРДИЮ ГОСУДАРЯ.