Стратегия Горбачева: «Прежде всего культура и политика»
Стратегия Горбачева: «Прежде всего культура и политика»
Горбачев быстрее продвигался в направлении к политической либерализации («гласности»), политической демократизации и прекращению холодной войны, чем к экономической реформе и федерализации Союза. Таким образом, он рассматривал культурные и политические преобразования как в стране, так и за рубежом в качестве предварительного условия для устойчивого улучшения экономических показателей и межнациональных отношений. Действительно, Горбачев довольно четко сформулировал свой вывод о том, что культурные изменения («человеческий фактор») являются предпосылкой экономической реформы: «Начинать надо прежде всего с перестройки в мышлении и психологии, в организации, в стиле и методах работы, – заявил он в апреле 1986 года. – Скажу откровенно, если мы сами не перестроимся, я глубоко убежден в этом, то не перестроим и экономику, и нашу общественную жизнь» [Горбачев 1987–1990,3: 330].
Некоторые из первых поклонников политики Горбачева быстро заметили и одобрили эту мысль [Tucker 1987, ch. 7; Naylor 1988].
Горбачев использовал свои полномочия, чтобы делегитимизировать старый порядок – как его институциональную основу, так и общественные ценности, которые тот якобы защищал. Одновременно он создавал новые публичные арены, на которых пробудившееся общество могло проявлять инициативу во имя политического и экономического блага страны. Он начал перестройку, определив положение СССР в мире как ситуацию, требующую неотложного хирургического вмешательства, чтобы страна не опустилась до второразрядного положения. Он отреагировал на неприятные сюрпризы (чернобыльская катастрофа в апреле 1986 года; приземление молодого немца на самолете «Cessna» на Красной площади в мае 1987 года) чисткой старой гвардии и утверждением, что эти события продемонстрировали острую необходимость культурных и институциональных изменений. Он установил тесную связь между своей внешней и внутренней политикой, используя силы на международной арене для продвижения политических и культурных изменений в самом Советском Союзе. В каждом случае это служило организационным и техническим целям, но также и более важным задачам преобразования политики, идентичности и культуры. Горбачев стремился преобразовать культуру, одновременно изменив идеологию и организацию советской политики.
Так, открывая советскую экономику для глобальной конкуренции, Горбачев пытался не только усилить давление на советских управленцев и привлечь иностранный капитал, но и заставить в равной степени элиты и массы поверять прогресс достижениями развитых капиталистических стран, а не сравнивать с российским или советским прошлым. Открыв в Москве «Макдоналдс», показывая по телевидению уровень жизни на Западе и поощряя телевизионные дискуссии о ходе экономических реформ в Китае, он не только разжигал аппетиты потребителей, но и подрывал традиционные представления о «капиталистическом аде», посредством которых правящие элиты привыкли оправдывать поддержание малоспособной системы. Открыв страну для культурной вестернизации, Горбачев не просто уменьшил политические, научные и международные издержки, связанные с попытками изолировать страну от информационной революции; он также бросил вызов идее русской или советской «самобытности», оправдывавшей как брежневский порядок, так и ксенофобию русских националистов. Работая над снижением для СССР международных угроз, он создал предпосылки для уменьшения оборонного бюджета и ослабил фобии относительно национальной безопасности, которые использовались для оправдания ключевой роли в экономике военно-промышленного комплекса. Отвергая классовую борьбу за рубежом и подчеркивая приоритет «общечеловеческих ценностей», он не только ослабил региональные кризисы и проложил путь к контролю над вооружениями (и другим формам сотрудничества сверхдержав), но и подорвал обоснование сохраняющейся монополии КПСС на силу и правду. Действительно, чрезвычайная значимость идей и доктрин в ленинистских системах сделала еще более настоятельной необходимость того, чтобы трансформационные лидеры в таких режимах сначала делегитимизировали соответствующие аспекты традиционной идеологии элиты – и ее влияние на понимание массами достижимости их целей, – в качестве предварительного условия для создания политического пространства для новых моделей поведения и организации.