Конечно, ни комиссар Лифляндской губернии, ни военное командование в регионе не обладали властью ввести хоть какие-то из предложенных мер. С приближением осени условия еще ухудшились. На территории современной Беларуси начиная с конца июня наметился резкий рост преступности. «Власти потеряли авторитет не только у мирного населения, но и у бандитов и воров» [Сольский 2004: 89]. Местная милиция была бессильна, суды завалены работой, совершались тяжкие преступления.

Всплеск насилия был в основном ограничен прифронтовой зоной, но наблюдался также в других местах. В сибирской глубинке группа солдат помогала сборищу местных крестьян напасть на начальника местной милиции и группу лиц народности рома, которых подозревали в краже. Восемь из них были убиты на месте[463]. В Пензенской губернии 5 (18) июля тысячная толпа совершила самосуд над другим предположительным вором и его родителями. В Нижегородской губернии местные власти безрадостно отмечали, что все правонарушения и беззакония имели связь с появлением в пределах губернии дезертиров, отпускных солдат или делегатов от полковых комитетов. Под влиянием агитации названных делегатов и солдат, у местного крестьянства укрепилось сознание, что все гражданские законы утратили свою силу и что все правоотношения теперь должны регулироваться крестьянскими организациями[464].

Подобная децентрализация применительно к легитимному насилию была также очевидна на окраинах. До Временного правительства вскоре дошли слухи о переговорах между казахами, проживавшими в Китае и Туркестане, о создании автономных милицейских частей[465]. Когда беженцы и демобилизованные рабочие из окопов вернулись в Центральную Азию, трения обострились. Русские поселенцы просили вооружить их на случай нового взрыва этнического насилия [Буттино 2007 (2003): 151].

Именно в этой обстановке сильных антиимпериалистических настроений, радикально и анархически настроенных солдат и нарастающей децентрализации стало укрепляться влияние большевиков. Большую часть 1917 года партии сопутствовала удача. У Ленина и его соратников в России военного времени имелись два очень серьезных политических недостатка. Во-первых, они вели с другими нечестную игру. Конечно, они навлекали на себя крайнюю враждебность со стороны правоцентристов, которые видели в них воплощение всего, что есть дурного в революции. Однако антипатия в кругах единомышленников-социалистов, даже дружественных им меньшевиков (социал-демократов) была почти столь же велика. Нет никаких сомнений, что, социалисты проявляли особую злобу в нападках на своих предполагаемых товарищей, и это приводило к все более ожесточенной борьбе по приниципу «все или ничего» среди революционных вождей. К примеру, очень скоро стало ясно, что политическое соперничество между Керенским и Лениным могло закончиться только полным поражением одного из них. Во-вторых, что более важно, большевики в умах общественности были связаны с прогерманскими настроениями. В начале войны они заняли радикальную оборонческую позицию, поставив себя в изоляцию от почти всех остальных партий, социалистического или иного толка, по всему континенту. Если оборончество с точки зрения революции имело логические основания, с точки зрения российской общественности и армии оно не имело смысла вообще. Большинство задавалось вопросом, как большевики могут поддерживать поражение русских, которое позволит немецким милитаристам творить беспредел на земле отчизны. Даже в 1917 году, когда солдаты и мирные граждане ратовали за мир, они делали это при условии, что Германия останется в пределах своих довоенных границ.