Связь большевиков с Германией чуть не довела их до катастрофы. Ленин вернулся в революционную Россию в апреле только за счет благосклонного отношения немецкого высшего командования да знаменитого «пломбированного вагона», доставившего его через Швейцарию на Финляндский вокзал. Кроме того, большевики охотно принимали громадные субсидии немецкого правительства, которое стало считать революцию более перспективным способом выбить Россию из войны, чем военные кампании. Хотя агенты Германии раздавали средства целому ряду групп, в том числе украинским националистам, большевикам доставалось гораздо больше [Fedyshyn 1971: 47]. Когда летнее наступление захлебнулось, на просторах охваченной революцией страны разгорелись массовые протесты, особенно заметные в Петрограде, где толпы вновь грозили свергнуть правительство. Лидеры большевиков нерешительно раздумывали, не взять ли власть в так называемые июльские дни, и нерешительность дорого им обошлась. Керенский гневно обличал Ленина и его соратников, обвиняя в попытках насильственно изменить революционный курс в интересах своих немецких благодетелей. Обвинения звучали правдоподобно даже для многих рабочих и солдат, и высшим партийным лидерам пришлось спасать денежные средства от ареста. На фронте солдатские комитеты гневно обличали большевиков как предателей, сотрудничающих с контрреволюционерами и немецкими шпионами [Wildman 1987: 113].

Но в то же время у многих солдат имелись и неприятные подозрения относительно связей высшего военного командования с Германией. Как мы видели, эти подозрения имели место с первых дней войны и стали разрастаться, подобно раковой опухоли. Уже в конце 1915 года цензоры отмечали, что «слухи о предательствах очень упорны и что всего хуже комментируются среди нижних чинов в фантастической форме и колоссальных размерах»[466]. Хотя к середине 1917 года не стало ни большинства генералов с немецкими фамилиями, ни императрицы-немки, возник новый страх: а вдруг их собственная правящая элита поспособствует немецкому вторжению и подавлению революции. После падения Риги эти конспиративные убеждения становились все тверже, потому что многие солдаты верили, будто необъяснимо неудачные военные маневры до и во время сражения были намеренными [Wildman 1987: 189]. Таким образом, у обеих сторон имелись обоснованные претензии, и обе стороны обвиняли друг друга в сговоре с немцами. Если в июле солдаты сильнее верили в вероломство большевиков, в августе, когда фронтовые комитеты узнали о контрреволюционных речах участников Московского государственного совещания, ситуация начала меняться. В последние дни августа провалившийся переворот Корнилова поставил в деле точку. Солдаты теперь «исполнились настроений, которые привели и народные массы, и революционные организации к кульминации Октября» [Wildman 1987: 223].