С другой стороны, большевики находились в гораздо лучшем положении для того, чтобы разрешить эту дилемму. В самой первой своей партийной программе они подчеркивали, что поддерживают самоопределение наций [Smith 1999:14]. Большевики извлекли политические преимущества из этого заявления в 1917 году, сумев продемонстрировать, что раньше многих приняли на вооружение лозунг мира и деколонизации. И вот теперь, во время Гражданской войны, они пожинали плоды своей сепаратистской политики. Определенная часть партии всегда с подозрением относилась к продвижению национальной повестки, опасаясь, что это подорвет классовую солидарность. Данная группа настаивала на том, чтобы отказаться от озвученного лозунга и перейти непосредственно к постнациональной коммунистической платформе. Ленин, однако, держался твердо. Наследие империи не могло исчезнуть в одночасье. Не только представители других национальностей рассматривали вторгавшиеся к ним и занимавшие их земли войска русских как имперские – даже русские из «красных» с оружием в руках с большой долей вероятности были склонны проявлять шовинизм и действовать соответственно. Требовалось постоянно проявлять предосторожность, чтобы коммунистическое предприятие не превратилось в имперский проект как практически, так и в восприятии людей. В то же время, как мы наблюдали, Ленин в глубине души был сторонником централизации. В действительности он вовсе не желал, чтобы в 1920 или 1921 году регионы самостоятельно выбирали себе вождей и политику, так как опыт Гражданской войны очень ясно показал, что местные правители склонны идти путем независимости. С его точки зрения, идеальным решением были бы должностные лица из местных, которые убедили бы свое население, что лучший способ «определить» свое политическое будущее – это принять руководство Центрального комитета в Москве. К сожалению, таких местных лидеров не существовало или было очень мало.

Решение, которое приняли большевики, было действительно неординарным. Создав однопартийное государство, они извлекли выгоду из того, что казалось ненужным дублированием партийных и государственных институтов, и создали бюрократический аппарат федерального государства и единую партийную организацию[497]. С учетом того, что партия управляла государством (Секретариат отбирал членов партии, которые указывались в бюллетенях, не предлагавших альтернативы, на выборах в Советы и назначал руководство местных правительств), это означало, что власть была единой даже притом, что государственная система формально была федеративной. И все же данные формальные меры не могли ослабить угрозу большевистского колониализма в условиях, когда все члены аппарата управления были с этнической точки зрения чужды местному населению, которым управляли. Таким образом, руководство решило сформировать сильные местные кадры большевиков, способные исполнять волю Москвы и убеждать своих соотечественников, что советская власть принадлежит им. Для этого требовалось больше чем старомодное сотрудничество имперского толка – здесь нужен был целый набор новых институтов образования и подготовки, а также гарантия того, что этим новым руководителям будет обеспечен свободный доступ к хлебным местам и высоким должностям. Эти цели были заложены в основу большевистской стратегии «коренизации», которая привела к созданию «империи положительной деятельности» 1920-х годов [Martin 2001].