Во Франции конца XVIII века, после Великой французской революции, сложилось другое неэтническое понятие нации — уже не как подданных монарха, а как народа-суверена, являющегося источником власти в государстве. Дальнейшее развитие этого сюжета в книге должно было, по нашему замыслу, показать читателям логику переосмысления античного понятия нации во Франции, а именно: осознание французскими мыслителями научной необходимости появления еще одного, нового понятия, которое взяло бы на себя обозначение этнических характеристик, аккумулированных прежде в римском понятии нация. Ренан первым из мировых ученых произвел эту аналитическую операцию, обозначив в 1883 году различия между понятием нация и явлениями, которые он назвал этнографическими.

В Германии фиксируется иное, чем в Англии и во Франции, развитие этнополитических процессов, обусловившее и особенности изменений понятийно-терминологических категорий в этой сфере. Мы объяснили устойчивость в Германии древнейшей этнической трактовки понятия нации длительной раздробленностью ее территории, на которой основное население множества немецких княжеств и королевств сохраняло на протяжении многих веков только одно доступное им представление о своем единстве — как об этнических немцах. Политические перемены не сразу преодолевали культурную инерцию, поэтому этническая трактовка понятия нации не менялась и после распада формального объединения Священной Римской империи германской нации (1806); она устояла после объединения Германии под эгидой Пруссии (1871) и использовалась в политическом и научном языке немцев фактически до начала XX века. Лишь в Веймарской конституции 1919 года появилась политическая трактовка нации, заимствованная из французского политического лексикона, однако это заимствование продержалось в немецком политическом языке недолго. Во времена гитлеровского рейха этническая трактовка нации вернулась в Германию, к тому же в утрированном виде и сдобренная расистскими мифами. Возможно, длительная устойчивость этнической трактовки нации повлияла в какой-то мере и на массовую поддержку немцами нацизма в 1930‐х и начале 1940‐х годов. Современная же гражданская трактовка нации, характерная для большинства государств ЕС, оформилась в Германии совсем недавно, после изменения здесь законов о гражданстве в 2000 году.

Еще одним значимым научным результатом этой книги выступает анализ особенностей развития концепций нации и этничности в России. Мы показали, что в отличие от Германии XIX века, в которой политическая система менялась, а концепция нация оставалась устойчивой, в России примерно того же времени наблюдалось нечто противоположное — концептуальные перемены в этой области были весьма радикальными, тогда как политическая система централизованного государства изменялась чрезвычайно медленно. Еще на закате XVIII века в кругах образованных сословий России появилось понятие нации во французской, гражданско-политической трактовке. Произошло это, на наш взгляд, потому, что идея нации была достоянием чрезвычайно узкого социального слоя и обусловливалась не столько состоянием общественных отношений, сколько модой на все французское в эпоху, когда французский язык и французская культура были опознавательным знаком российской элиты. Куда меньшее значение в появлении в России французской концепции нации мы придаем такому фактору, как намерения молодого императора Александра I провести в Российской империи политические реформы и «даровать нации конституцию». Эти мечты царя изначально были весьма непрочными и неорганичными для политической культуры России, поэтому быстро рассеялись еще при его жизни, а после смерти Александра I французская модель трактовки нации и вовсе стала восприниматься властями как крамола. Крах этой концепции завершили провал восстания декабристов 1825 года и разгром национальных движений в Польше и Литве в 1830‐х годах. После этого гражданская трактовка нации надолго стала для российской элиты неприемлемой, чуждой и опасной.