Примечательно, что такое, на мой взгляд, а также на взгляд всех тридцати пар собачьих глаз, правильное решение было принято предводителем чисто интуитивно, без использования для его аргументирования известной аксиомы «От добра добра не ищут».

Этьенн исчез, весьма довольный произведенным эффектом, оставив нас с Бернаром наедине с нашими переживаниями. Ждали, ждали и дождались. Ура! Но, как водится, после первых минут радости, что все позади – и усталость, и непогода, и морозы, и метели, и собачьи бунты, и все то другое, без чего не обходится ни одна экспедиция, – стало грустно, что вся эта беспокойная, но интересная жизнь больше не повторится и что скоро придется расставаться с друзьями и собаками. Было непонятно, чего же все-таки больше – радости или грусти…

Я подвел некоторые итоги для себя лично, и они оказались не такими уж плохими, если учесть мой небогатый опыт подобных экспедиций. Из 60 дней перехода 22 дня я бессменно лидировал, пройдя впереди на лыжах около 1000 километров. При этом я уставал не больше, а порой, как мне казалось, даже меньше других. Я научился ориентированию, поближе узнал всех ребят и собак, мой английский уже был не только моим, но стал понятным всем остальным участникам экспедиции, да и они стали понятнее говорить на своих языках. Я отобрал 45 проб снега для изучения жаждущими открытий московскими гляциологами. Физическое состояние свое я оценивал как хорошее, если не считать нескольких мозолей на подушечках больших пальцев ног, да и то они были в основном приобретены за последних три дня, когда мы шли в ускоренном темпе и проходили 55–58 километров ежедневно. Покусанное плечо заживало и не давало больше поводов для беспокойства. Словом, я имел все основания быть вполне довольным собой как участником международной команды.

Уилл лучше всех распорядился внезапно образовавшимся свободным временем: он просто лег спать. То же самое сделали и мудрые собаки, которые, впрочем, и не просыпались. Известие о завершении экспедиции пришло до начала побудки, так что они закончили свою экспедицию во сне. Этьенн пытался связаться по радио с Резольютом, но Мишель не отвечал. По-видимому, он считал, что мы на марше и не включал станцию. В 10 часов все, кроме спящего предводителя, собрались в нашем шатре на кофе и любимое обсуждение вариантов. По всей видимости, мы полетим прямо до Резольюта, затем – до Фробишера. Там мы оставим собак с Джоном, а сами проследуем в Оттаву, где, весьма вероятно, впервые за два месяца можно будет принять настоящий, а не снежный душ! А пока, как записано в моем дневнике, грязные, но довольные, мы отдыхали. Все мысли о завтрашнем самолете. В отличие от известного героя Владимира Высоцкого, срок нашего пребывания вдали от цивилизации был не таким продолжительным, а потому я отчетливо представлял, «кто меня там встретит, как меня обнимут…». Насчет песен я не зарекался – это было непопулярно, но тем не менее я был уже больше чем наполовину там, за скрывающимся в тумане горизонтом. Последним, пожалуй, эмоциональным всплеском, на короткое мгновение вернувшим нас в еще вчера заполнявшую все наше существование экспедиционную жизнь, была ночной дуэт Хэнк (лающий бас) – предводитель (хриплый баритон). Примерно в час ночи Хэнк решил напоследок учинить дебош и вступил в яростную перебранку с Чучи. Предводитель, спавший крепко, но чутко, отреагировал мгновенно. Несмотря на позднее время, он не поленился выскочить из палатки в пижаме и с помощью дирижерской палочки, наспех сделанной из остатков лыжной палки, попытался внести какую-то мелодичность в какофонию звуков собачьих голосов, разносившихся во влажном туманном воздухе на многие сотни метров. К счастью для укрывшейся в бенуаре аудитории, Хэнк оказался послушным солистом и быстро внял указаниям дирижера. Страсти улеглись, и вновь воцарилась такая тишина, какая бывает только в покоях Ее Высочества, когда она отдыхает…